«Санкт-Петербургские ведомости», 8 июня 2002

В скрипичном футляре носил я трубу

Байки Вениамина Марголина

Этот легендарный трубач из оркестра Евгения Мравинского и в роли маститого профессора сохранил неуемный мальчишеский нрав и веселое прозвище Буся.

На первом курсе Консерватории в моей жизни произошло два потрясающих события: я был принят в оркестр Мравинского и меня с треском выгнали из вуза.

Я хулиганистый был и подговорил одного теоретика с пятого курса сдать за меня экзамен по гармонии. Около Консерватории и сейчас есть аптека, где я купил бинт и обмотал им физиономию соучастника преступления. Теоретик тоже был невелик ростом и в забинтованном виде мог сойти за меня. Профессор Шнитке Бенедикт Яковлевич, взяв мой матрикул (так тогда называлась зачетка), отправил опоздавшего самозванца сразу к доске. А я в дверную щель наблюдал. Тут теоретик сплоховал. Он довольно хитрую задачу расписал в пять секунд.

– Так как, вы говорите, ваша фамилия? – спросил Шнитке.
– МОРГАЛИН, – ляпнул забинтованный вместо Марголин.
Так афера была раскрыта. И меня отчислили с волчьим билетом.

Дошла эта история до Мравинского. Выяснив обстоятельства дела, он позвонил ректору Серебрякову:
– Паша, ты часто играешь с нами. Но после отчисления Буси я не могу ни за что поручиться. Ты же знаешь, какой это тип. Он тебя на концерте так может нагреть, сам рад не будешь. Так что лучше бы тебе его восстановить.
Пианист Серебряков подумал, вздохнул и сказал:
– Ладно... Но только ты напиши ему характеристику.
Мравинский написал, что я – Паганини. И спустя год я снова стал студентом.

Однажды на репетиции Мравинский остановил оркестр:
– Вы понимаете, это очень ЗДОРОВАЯ музыка. Ну представьте Бусю летом на пляже. Вот и музыка должна быть такой.

Я тогда занимался штангой, весь из мускулов состоял. И вообще в детстве я мечтал стать спортсменом. Мой отец был борцом и штангистом. И когда я решил пойти по его стопам, он сказал:
– Ты чудный парень, но у тебя рост сидячей собаки.
Одной этой фразой он привил мне комплекс неполноценности. Поэтому, наверное, на трубе мне всегда хотелось играть громче всех, ярче всех, словно я хотел что-то кому-то доказать.

На трубе я начал играть в десять лет благодаря нашему управдому Муратову. Жили мы на Невском, 140, где на первом этаже была знаменитая Филипповская булочная. Чтобы мальчишки меньше хулиганили, управдом организовал в доме детский духовой оркестр.

У отца в Мариинском театре работал друг – первый трубач оркестра Иван Михайлович Чабан-Мещанчук, настоящий цыган. Он играл еще с Направником. Старик взял меня в ученики. Учил он хорошо. Даже к скучнейшим гаммам привил любовь. «Ты тяни гамму, – говорил он, – и думай, что уже в театре играешь, чтоб тебе самому звук нравился». Умер он от голода в блокадном Ленинграде...

Первый раз на сцену Филармонии вышел я в красном галстуке, как воспитанник Дворца пионеров. Я таскал свою трубу в футляре, похожем на футляр от скрипки. А в то время всюду гремел юный скрипач Буся Гольдштейн. И меня из-за футляра стали дразнить Бусей. Я дрался, когда меня так называли. Но чем больше злился, тем прозвище крепче ко мне прилипало. И прилипло так, что до сих пор не отодрать.

Уже лет двадцать проработал я с Мравинским. Однажды он говорит:
– Буся, а как ваше имя-отчество?
– Да зачем вам, Евгений Александрович?
– Ну как же. Мы мальчишек в оркестр взяли, а вы же солист.
На следующей репетиции он назвал меня Вениамином Савельевичем. В антракте ко мне подошли человек двадцать: «Вы что, поссорились?». Правда, вскоре Мравинский все забыл, и я опять стал Бусей.

С моей легкой руки и за маэстро закрепилось прозвище. Я дружил с ребятами из джаза Утесова и узнал, что между собой они его зовут ИВАНОВ. И я придумал Мравинскому прозвище ВАСЯ. Он знал, что он Вася, и нормально к этому относился.

Я боготворил этого человека, истинного аристократа духа. Он говорил по-немецки и по-французски, писал стихи, увлекался биологией. Все это не мешало ему под настроение выпить. Как-то был я у него в гостях. Выпили мы по стопке, и я налил ему боржома.

– Бусенька, чтоб вы знали: водку не запивают, а закусывают, – сказал Евгений Александрович. Увидев, что я сник, он решил меня подбодрить: – Ну, правда, на Руси запивали кваском. Я ожил, а он добавил: – Но это делали только извозчики.

В 1973 году на гастролях в Японии Мравинскому исполнилось 70. На одном из концертов я в первом отделении был свободен и за кулисами сочинял юбилейные стихи. Я наговаривал их на магнитофон, чем привлек внимание человека из системы «я тебя вижу, ты меня нет». Уж не знаю, по долгу ли службы или просто так он поинтересовался, что это я бормочу. И я прокрутил ему запись. Были там и строки о том, что Мравинскому дадут Героя.

Через несколько дней на скоростном поезде мы летели из Токио в Осаку, когда по радио объявили, что Мравинский стал Героем Социалистического Труда. Сотрудник КГБ подошел к юбиляру и шепнул ему на ухо, что у трубача Марголина уже есть стихи на эту тему. Пришлось мне их Мравинскому прочесть. Евгений Александрович очень воодушевился и велел принести водки, чтобы тут же обмыть это дело.

Очень по-доброму он ко мне относился, что, впрочем, не мешало ему принимать и административные меры. Репетировал с нашим оркестром Кирилл Кондрашин, мой партнер по картам и домино. В тот раз задергал он нас замечаниями, и я при всех позволил себе сказать ему что-то не очень лестное. Кондрашин рассердился и побежал жаловаться в дирекцию. Мравинский, насколько мне известно, не испытывал особых симпатий к этому дирижеру. Но выговор мне влепили. Все дело в дирижерской солидарности. Они ведь – каста недосягаемых. Причем не только Тосканини и Караян, но и дирижер духового оркестра пожарной части тоже принадлежит к этим избранным и не позволит вольнодумства какому-то там трубачу.

Труба – это характер. Я трубачей считаю гладиаторами. Они в оркестре играют каждый за себя, и ни за кого им не спрятаться. А струнников оркестра я шутя называю СПЛОЧЕННЫЕ ЗАЙЦЫ. Они групповые музыканты и могут иногда позволить себе играть вполсилы. На гастролях оркестра первыми к нам приходят знакомиться трубачи. Мы все в мире знаем друг друга. Мне даже от Диззи Гиллеспи привет передавали, хотя лично я с ним не был знаком.

Свои лучшие годы я играл на трубе Ленинградского завода духовых инструментов, весьма скромной по качеству. Потом она упала с четвертого этажа в лестничный пролет и разбилась всмятку. Но даже в таком виде один мой коллега купил ее у меня за 15 рублей. Сказал: на память.

Часто вспоминаю я моего друга великого московского трубача Леонида Георгиевича Юрьева. Он играл в Госоркестре. Выпил Леня за свою жизнь Черное море и съел Бадаевские склады. Старушки на южном курорте, которые взвешивают отдыхающих, в ужасе прятались от этого Гаргантюа: весил он полтора центнера и забавлялся тем, что выводил весы из строя. И был у Лени замечательный тост: «Выпьем за три клапана, которые нас объединяют». Я этот тост расшифровал так:

Три клапана трубы,
что нас объединяют, –
Бесценный дар судьбы,
души диапазон.
Один из них умом
обычно называют,
Второй стучит в груди,
зовется сердцем он.
Без третьего вообще
искусства не бывает,
На нем стоит весь мир,
пока стоит сам он.

Олег Сердобольский