«Газета», 30 апреля 2004

Соколов строит вселенную

Ему поклоняются, как иконе, сонмы меломанов; благодаря его концертам Филармония всегда перевыполняет план по продажам на добрую пару месяцев. Пианист Григорий Соколов дал свой ежегодный клавирабенд в Большом зале, обозначив этим выступлением кульминацию петербургского концертного сезона.

Когда слушаешь игру Григория Соколова, сталкиваешься с мучительной невозможностью описать ее красоту и совершенство словами. Впрочем, так бывает всегда, когда жизнь сводит с настоящим искусством: оно непереводимо в принципе. А музыка тем более; ее невербальный язык неизмеримо шире, богаче, нюансированнее, чем бедный наш словарь. Поэтому в идеале стоило бы вместо рецензии на концерт Соколова воспользоваться опытом концептуалистов и просто написать: «Гений, гений, гений...» – и так до конца страницы. Право, это было бы более адекватное отражение того, что почувствовали слушатели, пришедшие на единственный ежегодный концерт пианиста в Большой зал Филармонии.

Сначала был Бах: Шестая партита и «Фантазия». Перед тем – долгое ожидание, шорохи и шелесты в нетерпеливо бурлящем переполненном зале. Наконец гул затих, и Соколов вышел на сцену. Первая же летучая, рвущаяся ввысь фраза Прелюдии приковала слух. Началось таинство строительства: фантастическая отчетливость каждой ноты, сверхъестественная осмысленность каждого микрона звучащей ткани. И в конце концов завораживающая и воодушевляющая поступательность финальной фуги.

Во втором отделении пианист сыграл две сонаты Бетховена – Одиннадцатую и Тридцать вторую. Последняя, закатное творение мастера, заключает неслыханную трагическую мощь в первой части и примиряющую с несовершенством мира философичность во второй. Соната, написанная уже полностью оглохшим Бетховеном, пронзает слух разреженностью крайних регистров и особой отрешенностью, космичностью выражения. Сама по себе Тридцать вторая давно превратилась в глобальный культурный символ – знак уходящей эпохи, идиллической европейской цивилизации ХIХ века. Эдакий «Закат Европы» в музыкальном выражении: неслучайно Томас Манн посвящает сонате целую главу в «Докторе Фаустусе». Как было сыграно это светлое прощание с его небесными трелями, словами не скажешь. Заметим лишь, что публика, боясь шелохнуться, впитывала каждый звук этого благостно–умиротворяющего разговора: «Синь небес», «Будь здоров», «Милый друг»... Затем последовали бисы: вальс, прелюдия и мазурка Шопена, Скарлатти и Куперен. И каждый раз зал взрывался восторженными возгласами и аплодисментами. Как удаются пианисту столь разнообразные градации тихих звучаний, осталось загадкой.

Гюляра Садых–Заде