«Петербургский Час пик», 6–12 октября 2004

От ауто до ерли

Как бы там ни было, старинная музыка – это такая штука... Ну, словом, штука двойственная. Всем ведь ясно, что в сравнении с музыкой современной она – и сердечная, и задушевная, и чувств исполненная. Душа исполнителя так и просится излиться вместе с ее звуками – в зал, в души публики. С другой стороны, она – предмет высокого знания, некогда именовавшегося «аутентизмом». Старинная музыка полна тайн, каждая мелодическая фигура, каждый оборот, украшение в ней – иероглиф; исполнитель–старинщик обязуется заучить эти иероглифы, проникнуть в их смысл, чтобы затем соединять их в связные высказывания. Аутентизм (сохраним это милое словечко) был и остается какими–то всемирными курсами по изучению стариннo-музыкального языка. На этих курсах и профессора – в известной мере студенты.

Обучение ведется, конечно, неформально и занимательно, курсисты тусуются, клубятся и горделиво помахивают перед населением элитными студенческими «корочками»... Но, выходя на концертную эстраду, курсист оказывается в занятном положении: полноценный концерт невозможен без вышеозначенного душевного излияния. А ведь не так-то просто – пронзать человеческие сердца, одновременно отвечая вытверженный урок. Представьте, что вы – посетитель курсов японского языка и вам необходимо сымпровизировать танку, пленив при этом сердце дамы.

В рамках очередного фестиваля Earlymusic такие уроки с элементами задушевности отвечали ведущие курсисты современного западного аутентизма. Я побывал на полутора ответах. Из них первый – концерт итальянских гамбистов Пандольфо и Балестраччи. Эти маэстри уже побывали в Петербурге порознь, теперь же соединились в дуэте. И, надо сказать, дуэт (точнее, его качество) в их ответе и был залогом высокой оценки. Согласное пение двух виол, когда голоса, сплетаясь в единстве, разнообразно общаются друг с другом, – безусловное достижение итальянских гостей. Принципы старинного ансамбля – тоже иероглиф, сложные завитки которого доставляют аутентистам немало поводов к усердию. Пандольфо и Балестраччи, невзирая на некоторые шероховатости, разобрались в его завитках и почувствовали его внутреннее устройство. Эффект виолы, стереофонически разделившейся на два инструмента, на две личности, – прекрасен. Что же до душевного излияния... Все–таки не покидает чувство, что элегантнo-стабильный ансамбль – результат выучки типических мелодических оборотов и привычки к их координации. Отсюда – некоторая эмоциональная статичность, заторможенность. Гамбистам – в эмоциональном плане – удается музыка содержательно простая, скажем, вполне иллюстративные пьесы английского автора Хьюма. Концерт же Франсуа Куперена (из цикла «Примиренные вкусы»), в котором величавость, ностальгия коварно переплетены с иронией, был исполнен технически превосходно, но в плане трансляции смысла – почти по–ученически.

Урок первый с половиной. Великий Густав Леонхардт вновь явился в стенах Малого зала Филармонии. Я счел себя достойным восприсутствовать на первой половине его явления. Воистину, велик всесветлый клавесинный гуру. Этого маститого старца уж никак не назовешь курсистом – он воплощенный курсизм. Послушать только, с какой неколебимой уверенностью чеканит он один стариннo–музыкальный иероглиф за другим. Кажется, все элементарные составляющие старинной музыки в его руках – будто набор сердоликовых печаток. И вот, склонившись над инструментом, будто над полотнищем времен, он ставит на нем оттисни – один за другим: пассаж, еще пассаж, фраза, ее имитация (повтор в другом голосе), трель, еще фраза... За клавесином Леонхардт – точно наборщик у станка, в котором шрифт состоит из элементов музыкальной культуры. Разумеется, наборщик обуян деловито-сентиментальной немецкой меланхолией пополам с пафосом высокого долга. Вообще, Леонхардт звучит как энциклопедический словарь музыкального аутентизма. А словари внушают пиетет, их интересно читать, даже подряд.

Р[оман]. Р[удица].