«Афиша», 21 февраля – 6 марта 2005

Хорошо аргументированный клавир

Концерты Алексея Любимова в филармонии
Кажется, что речь не о забронзовевшей от тысяч ежегодных исполнений хрестоматии

По долгу службы я еженедельно просматриваю репертуар петербургских концертных залов. Это сплошное дежавю. Особенно «фортепианные вечера». Бетховен, Шопен. Шопен, Лист. Лист, Шопен, Бетховен. И далее по кругу. Любой шаг в сторону – как гастрономический изыск, и в рационе их отчаянно мало.

Программы пианиста Любимова на этом фоне не просто выделяются – они упруго отскакивают, как резиновый мяч от стенки. Появление в однообразной шопеновско-бетховенской афише имен Иоганна Кристиана Баха (сын того самого), Альбана Берга, Владимира Мартынова или Валентина Сильвестрова само по себе вызывает слюноотделение. К тому же названия и темы любимовских концертов гораздо оригинальнее и любопытнее, нежели бесконечные юбилеи, приношения, «времена года» и «рождественские встречи». Для Петербурга это оазис жизненно необходимого концептуализма, которого большинство музыкантов чурается (исключения единичны: Алексей Гориболь, eNsemble института Pro Аrtе).

Два февральских концерта Любимова: «Игра в классики» (со струнным ансамблем «Дивертисмент» Ильи Иоффа) и «Музыка возвышенная и сентиментальная». В первой программе композитор Валентин Сильвестров ведет диалог с Шубертом и Вагнером, Георгий Пелецис тасует академизм с популярным искусством, а «Хорошо темперированная красота» Владимира Мартынова стоит рядом с Бахом-сыном. «Музыка возвышенная и сентиментальная» – в двух «прощаниях» вместо двух отделений: романтическое первое открывается траурным маршем Малера в фортепианном переложении, во втором – «Танцы на берегу» Владимира Мартынова (памяти друга).

При этом Любимов исполняет и Бетховена, и Шопена. Но Бетховен под руку с И.-К. Бахом в окружении Пелециса и Сильвестрова – совсем не то, что сам по себе. Равно как и Шопен в непривычной для него австро-немецкой компании Брамса, Малера и Берга. И потом, концертный мейнстрим под руками Алексея Любимова всегда звучит по-иному: состоит ли инакость в переложениях для другого состава, в перенесении на другой вид клавира или в интерпретации столь неожиданной, что, кажется, речь идет не о забронзовевшей от тысяч ежегодных исполнений хрестоматии. Здесь нет эпатажа и вызова: просто пианист, который пришел к романтическому девятнадцатому веку, переиграв семнадцатый, восемнадцатый и двадцатый, по определению находится в особых отношениях с этой музыкой.

Судя по всему, Любимов ясно осознает, что игры в классики, классику и с классикой – один из самых действенных способов продлить жизнь всей «классической» музыки – вне зависимости от века ее создания. Той музыки, которая, того и гляди, окончательно рухнет в пропасть слушательского безразличия. Если не прилагать к ней хитроумных усилий – как Любимов и делает.

Ольга Манулкина