«Газета», 14 марта 2005

Музыканты бросили жребий

В Петербурге впервые исполнили Вторую симфонию Лютославского
Музыка Лютославского прозвучала в России благодаря польскому дирижеру Ежи Максымюку

«Fratres» Пярта, «Рапсодия на тему Паганини» Рахманинова и Вторая симфония Лютославского составили программу концерта в Большом зале Петербургской филармонии, которую провел польский дирижер Ежи Максымюк.

Лютославского в России играют до неприличия редко. И не упомнить, когда в Питере состоялось эпохальное исполнение «Страстей по Луке», исповедального сочинения, трактующего тему страстей Христовых сквозь призму ужасов Второй мировой войны. А ведь Лютославский – лучший из тройки композиторов-поляков, куда, кроме него, входили еще Кшиштоф Пендерецкий и Хенрык Гурецкий, его младшие коллеги, вместе составившие славу польской алеаторической школы. Каждый опус Лютославского похож на огромную глыбу спрессованных эмоций и интеллекта, мощь которых такова, что становятся не важны способ их выражения или техника композиции. «Человечность» – вот ключевое слово, определяющее ценность таланта Лютославского, классика, во многом определившего музыкальный ландшафт послевоенной Европы. Лютославский использует технику так называемой ограниченной алеаторики. Alea по-латински значит «жребий» или же «случайность».

Алеаторическая музыка – это музыка случайности: композитор, конечно, строит структуру сочинения, но не выписывает нотный текст полностью, а лишь намечает общие контуры мелодического движения в партитуре, оставляя простор для фантазии музыкантам и дирижеру. Оркестровые группы играют асинхронно; мелодии часто просты до примитивности, но, наложенные друг на друга, рождают эффект «суммарной» звучности. Правда, для восприятия такой музыки нужно подготовленное ухо, а на концерте в Питере публика подобралась явно непрофессиональная. Старушки-меломанки, смирно высидев привычный Четвертый концерт Рахманинова и даже ничуть не заскучав на «Fratres» Пярта, забеспокоились при первых же звуках симфонии Лютославского. Тромбоны возгласили фанфарный зачин – и тут же расползлись, разъехались кто куда. Робко вступило приглушенное, слегка «размытое» педалью фортепиано; попеременно подключались оркестровые группы.

Ни выраженной мелодии, ни намека на тональность: тембровый тематизм – открытие Лютославского. Все вместе напоминало разговор в разных углах гулкого вокзального зала, когда до тебя доносятся обрывочные реплики, а слов не разобрать. Беспокойство старушек усилилось настолько, что они стали покидать зал. Вторая фаза развития симфонии и вторая ее часть Direct (Прямо) – началась с усиления струнных. Это был живой увлекательный процесс сотворчества польского дирижера Ежи Максымюка с артистами ЗКР (Первого филармонического оркестра). Хаос и светопреставление нарастали, наконец перепалка инструментов достигла апогея. Точь-в-точь как в финальной сцене из «Репетиции оркестра» Феллини. До ужаса похоже на сутолоку и суету в центре города: клаксоны завывают, люди толкаются, спешат куда-то, рядом идет оживленная торговля... Через хаос, через кажущуюся беспорядочность Лютославский пытается донести ощущение потока жизни, движения и случайности как константных величин, из которых вырастает космическое чувство всеобщности бытия. В финале сопоставление и резкий контраст громовых звучностей до боли напомнило: симфонии Гии Канчели, все шесть, написаны именно по этому принципу, как по кальке. Маленький кусочек из Лютославского, одна сотая часть из найденных им звуковых откровений, стала базисом для творчества одного из самых востребованных нынче композиторов. Вот что значит выбрать верные ориентиры.

Гюляра Садых-Заде