«Аргументы и факты» № 27, 6 июля 2005

Все в жизни общества зависит от уровня культуры
Юрий Темирканов: «В России есть нефть, газ и таланты»

7 июля за пульт Заслуженного оркестра Филармонии встанет его художественный руководитель Юрий Темирканов, и это будет один из последних концертов фестиваля «Июньские звезды». Маэстро нечасто бывает в родном городе, грех было не воспользоваться возможностью пообщаться с ним.

Сейчас все – «звезды, гении», других эпитетов не знаем

– Юрий Хатуевич, Филармония приглашает музыкантов мировой величины, но зал не всегда полон по той причине, что мы этих звезд не знаем.

– Не знаем, потому что за последние десятилетия страна так обеднела, что не имела возможности приглашать людей, которые сегодня и определяют уровень музыкальной культуры. Такое вот нехитрое объяснение. Я же звезд приглашаю, даже несмотря на то, что мы не можем платить так много, как они привыкли. Наши дружеские отношения – не только артистические, но и человеческие – позволяют найти компромисс.

– Сможем мы когда-нибудь платить соответственно?

– Будем надеяться, хотя это и далекая перспектива, но иначе останемся на своей кочке.

– К сожалению, и понятие «звезда» в России девальвировано.

– Я ненавижу это слово. Сейчас все – «звезды», «гении», «великие», других эпитетов не знаем. Просто сказать – «талантливый человек, хороший музыкант» – будет едва ли не оскорблением (улыбается).

– А чем все-таки определяется статус звезды?

– Твой успех и звездность определяются тем, что тебе готовы заплатить сколько угодно, чтобы ты только выступил, а ты не можешь, потому что занят на несколько лет вперед. Это и проясняет, кто ты есть в своем деле. Собственно, и сколько тебе платят.

– Российские музыканты на Западе не теряют позиции?

– Мы в большем порядке, чем можно было бы предположить. В России есть нефть, газ и таланты. Вот пройдешься вокруг «Карнеги-холла», посмотришь афиши – всегда большинство наших исполнителей. Я имею в виду и тех, кто уехал. Наши ребята определяют уровень мировой исполнительской культуры. Кстати, Заслуженный коллектив приглашен открывать сезон в «Карнеги-холл», мы слетали на один концерт в Нью-Йорк, в ООН, чтобы выступить к 60-летию Победы, оркестр приглашен в Японию отмечать 100-летний юбилей Шостаковича.

Русский композитор обращается к тебе лично, немецкий – к человечеству

– Что из русской музыки предпочитает Запад – все-таки «Щелкунчика»?

– Не так примитивно. Наоборот, они в русской музыке названий играют гораздо больше, чем мы в России.

– А в русском оркестре больше души, чем, условно говоря, в немецком?

– Национальный характер накладывает отпечаток и на исполнителей, и на музыку. Немецкий композитор – он постесняется быть таким откровенным, как Чайковский, который устраивает душевный стриптиз, открывается до конца. Русский композитор говорит с тобой, с сидящим в зале, а немецкий лично с тобой и разговаривать не хочет, он обращается к человечеству.

– Я как-то была на репетиции одного российского дирижера, так он ставил в пример оркестрантам дисциплинированных западных и укорял наших в том, что они все мнят из себя «художников».

– По поводу «художников» – это больше к израильскому оркестру относится. В Тель-Авиве каждый знает лучше всех. Поэтому, когда ты останавливаешь оркестр, они все дают друг другу советы, как надо играть. Но при этом они очаровательны (улыбается).

– Случается ли, что вы так много репетируете, что и оркестр вам надоел, да и вы ему?

– Один из моих принципов: репетировать, пока это нужно, а не потому, что у тебя есть еще время. На Западе, в отличие от России, музыкантам за репетиции платят, поэтому, если ты отпускаешь их раньше, то руководство немножко волнуется. Они платят, а вы отпустили. Но зачем же я должен их держать, когда уже лучше не сделать?

– Так у нас за репетиции не платят?

– Никогда никому, у нас платят зарплату. Но, строго говоря, большинству оркестров вообще не платят. Большинство российских музыкантов работает только из-за того, что так сложилась судьба: дернул черт с их талантом и душой родиться в России и служить музыке.

– В советское время симфоническим оркестрам жилось лучше?

– Тогда музыканты относились к уважаемой части общества и материально жили гораздо лучше, чем сейчас. Мне удалось убедить президента значительно поднять зарплату семи коллективам, включая две консерватории – Петербургскую и Московскую, и два театра – Мариинский и Большой. Надеюсь, этим мы хотя бы сохраним фундамент. Но это не должное решение проблемы.

...Вы знаете, моим первым западным импресарио был великий Сол Юрок – импресарио Шаляпина, Рахманинова. В Москве он всегда останавливался в «Национале». И он рассказывал: «Захожу в свой номер, смотрю – у шкафа дверца закрывается только потому, что там бумажка подложена, в туалете к бачку веревочка привязана... Все как всегда, все в порядке!» Но решать проблемы сиюминутно – веревочкой подвязывать – это не решение проблем жизни. Если мы не поймем, что все в жизни общества – и экономика в конце концов – зависит от уровня культуры, духовности, то мы погибнем.

– Ваш личный вклад – Международный фонд культурных инициатив?

– Я старомодный человек и думаю, что если у тебя есть возможность делать добро, то ты должен. Стараюсь привлекать деньги в свой фонд, и мы устраиваем концерт для ветеранов, собираем в Малом зале детей из приютов, которые никогда в жизни даже не были в центре города, и делаем для них программу, и всем – подарочки. Они чувствуют, что общество о них вспомнило. Не Темирканов, нет, да не это важно. А важно то, что, может, он не бандитом вырастет из-за этого концерта.

Дирижер всегда один, как капитан на мостике

– Вся ваша жизнь – разъезды. К этому можно привыкнуть?

– В России, как ни в какой другой стране, действует истина «нельзя быть пророком в своем Отечестве». Если я перестану ездить, никто же не поверит, что это я сам решил, подумают – не приглашают (улыбается). И я вынужден, хотя хочу больше работать и быть здесь.

– Критика способна испортить вам настроение?

– Теперь нет. Как писал Пушкин, «если я иду по Невской перспективе, и кто-то сзади плюнул на мое платье, это оскорбить меня не может. Это дело моего камердинера, почистить мое платье».

– Вы, наверное, далеки от быта?

– Я неприспособленный к жизни человек. Мне повезло, что мне помогают, но я даже не знаю, как за квартиру платить. И мне, кстати, жалко, хорошо бы знать... Даже если я иногда захожу в магазин, я – стыдно сказать – не понимаю, что сколько стоит, дорого или дешево. Скажут – зажрался. Нет, я нормальный человек, но вот так сложилось. Лет пятнадцать назад был такой случай. Я вышел из Дома актера на Невском, и мне сказали: «Этот троллейбус идет прямо к вашему дому». Я сел, достал деньги, но, оказывается, нужны талоны. Кто-то мне дал, но я не понял, где компостировать. Думаю, сейчас контролер войдет, скажут – безбилетник. Я вышел и пошел пешком. Что я предпочитаю из еды? Это самое простое в моей жизни. Мне совершенно все равно что есть.

– Дирижер всегда один – как капитан на мостике. Можно ли привыкнуть к тому, что на тебе сосредоточены взгляды сотен людей?

– Нет, и я всегда волнуюсь. Даже на репетиции.

Елена Петрова