«Невское время», 23 декабря 2005

Юрий Темирканов:
Жизнь, зачем ты нам дана?

– Недавно прошли ваши триумфальные выступления в Америке и Европе. В мировой прессе прозвучало очень много теплых слов, причем газета «Нью-Йорк Таймс» назвала ваш оркестр «самым русским из всех русских оркестров». Как вы думаете, почему?

– Потому что, наверное, наш коллектив не только зарабатывает деньги своей профессией, а служит ей, каждый наш музыкант служит делу, которое избрал в своей жизни. Поэтому оркестр еще живой, еще дышит, а не просто преобразует ноты в музыкальные звуки.

– Это и есть русская особенность?

– Я думаю, да. Это российская черта.

– А вообще, какие чувства вы испытываете, когда выступаете перед иностранной аудиторией, ведь, наверное, энергетика зала отличается от привычной, от нашей?

– Ну, в принципе, разница небольшая. Просто всегда, когда выступаешь с заслуженным коллективом где-то в столицах Европы, Америки, Азии, всегда – хочешь или не хочешь – представляешь российскую культуру, а это очень ответственно. Тем не менее, дирижируя там, я меньше волнуюсь, чем у себя дома, даже не знаю почему. Это очень странно.

– Зависит ли характер исполнения от вашего настроения в этот день?

– Ну конечно. Это зависит от многих обстоятельств. Знаете, когда Брамс как-то пришел дирижировать свою симфонию в Вене, на второй день репетиций подошел концертмейстер оркестра и говорит: «Маэстро, вы вчера немножко быстрее дирижировали». Он тогда потрогал пульс и сказал: «А, да, у меня сегодня пульс бьется немного быстрее». Есть масса вещей, от которых зависит исполнение, – твое состояние, состояние оркестра: там же сто человек, сто характеров.

– Ваш оркестр – это, если можно так сказать, какое государство – демократическое, тоталитарное, олигархическое?

– Надеюсь, это, может быть, самая настоящая демократия, в которой предполагается то, чего в России не понимают до сих пор: в России думают, что демократия – это переходить улицу на красный свет. А демократия – это в первую очередь огромная ответственность каждого человека, каждого гражданина. Мы к этому не привыкли, мы этому не учились. А в оркестре, по-моему, демократия настоящая, потому что каждый понимает долю своей ответственности. Очень важно, чтобы все это чувствовали, и дирижер тоже. Дирижер должен быть первым среди равных.

– А как вообще вы работаете с музыкантами? Они высказывают вам свое мнение? Как вы их убеждаете, если бывают споры?

– В оркестре нет места «новгородскому вече». Они должны делать то, что говорит дирижер, то, что он требует от них. И судья ведь – результат, которого мы достигаем. Если коллектив видит, что результат есть, то он не спорит. А вообще в основе любого творческого коллектива – будь то драматический театр, балетный, оперный или съемочная группа в кино – всегда находится личность. Это и определяет профиль, характер того, что делают все. И люди это понимают. Если они чувствуют, что все правильно, то не теряют время на бессмысленное обсуждение.

– А чем ваш коллектив отличается от других оркестров?

– Для меня он отличается тем, что музыканты меня знают достаточно хорошо, и я их знаю лучше, чем они хотели бы, – поэтому нам не нужно говорить лишних слов. Мы очень быстро понимаем друг друга. Я так думаю, я надеюсь, я в это верю.

– Когда приглашаете молодых музыкантов в оркестр, как вы их воспитываете?

– Скорее, не я их воспитываю, а сам коллектив. Они приходят в оркестр, и опытные музыканты передают наши традиции новичкам – даже не желая, не ставя перед собой такой задачи. Традиции бывают во всех творческих коллективах – и хорошие, и не очень. Нужно стараться делать так, чтобы плохие традиции уходили, и поддерживать хорошие. Надо понимать, что наш коллектив – преемник и продолжатель дела тех оркестрантов, перед которыми стояли Чайковский, Римский-Корсаков, Малер, Штраус, Стравинский и много-много великих музыкантов, – генетически несет в себе свое прошлое, даже не отдавая себе в этом отчета. И молодые, когда приходят, каким-то странным образом это чувствуют.

– А как расстаетесь с теми, кто уходит?

– Это всегда бывает по-разному. Есть музыканты, которые, как многие артисты, не знают, что надо уходить вовремя. Есть артисты, которые немножко раньше уходят, тогда бывает жалко. Однозначного ответа нет.

– Как вы выбираете произведения, над которыми начинаете работать с оркестром?

– Все гораздо проще, чем кажется. Если на будущий год – столетие Шостаковича, то я не могу пройти мимо этой даты. Потом будет год Моцарта, и я, конечно, буду с этим считаться. А перед тем, как ехать за границу и играть там какие-то сочинения, мы должны сыграть их здесь, у себя. Таким образом, я не стопроцентно свободен в своих программах.

– Ну а почему в Европу вы в последний раз возили Рахманинова? Как что-то самое русское?

– Нет, потому что внук Рахманинова, с которым мы в добрых отношениях, попросил в Париже сыграть именно рахманиновскую программу. И из Фонда Рахманинова он оплатил этот концерт. Все гораздо проще, чем кажется.

– Весной закрываются на ремонт оба зала Филармонии и Мариинский театр. Что с городом-то будет?

– Да ничего страшного не будет: и Мариинский театр будет на других площадках играть спектакли, и мы будем в других залах играть концерты.

– А как вы вообще относитесь к работе Мариинского театра?

– Я не очень знаю, что там происходит, потому что у меня просто мало времени посещать спектакли.

– Но, наверное, вы как-то следите за тем, что происходит с коллективом, с которым вы когда-то работали? Их постановки – это новаторство, другие прочтения или, как теперь говорят многие, стиль? Кстати, высказываются мнения, что подобное на западе давно вышло из моды.

– На Западе, к сожалению, это не прошедшая мода. Там, как порой и у нас, настоящей оперной режиссуры почти не существует. Оперной режиссурой, к сожалению, часто занимаются люди, которые не имеют к этой профессии никакого отношения, – кинорежиссеры, драматические режиссеры, режиссеры общественных мероприятий. Они приходят в оперу, даже не зная того, что гении, которые писали оперу, своей музыкой предполагают в той или иной степени ее зрительный ряд. Поэтому режиссер не должен нарушать музыкальную драматургию, смысл и характер музыки. Иначе он превращает музыку в сопровождение своих фантазий. И если на сцене происходит бог знает что, потому что человек бесталанный и не понимает музыки, но у него есть диплом режиссера, то это к жанру оперы не имеет никакого отношения.

Бедные люди, которые покупают билеты и должны это поглощать. Человек так устроен, что он больше всего боится показаться отсталым, не очень образованным, не очень умным. Поэтому, когда он видит чушь, он думает: «Да, чушь», но сказать не решается. Вдруг он ретроград? А я в своем возрасте уже имею смелость сказать: «да, это хлам, чепуха». Все это к музыке не имеет никакого отношения.

Опера – один из самых условных жанров, где человек не говорит, а поет. При всем этом, опера – величайший жанр, если его открывать правильным ключом. Люди, которые берутся ставить оперу, не зная, что это за вещь вообще, копают этому жанру глубокую могилу.

– А здесь, в Филармонии, вдали от проблем постановочной части, вы скучаете по спектаклям или рады тому, что оркестр выходит на передний план и вы как дирижер можете раскрыть все особенности звучания оркестра?

– Вообще для моей профессии, я думаю, самое высокое – это симфонический дирижер, а не оперный. Иногда – счастье дирижировать хорошим спектаклем. Но в театре ты недостаточно свободен: зависишь от режиссуры, от певца, от постановочной части, от всей театральной технологии. Например, сегодня певец или певица не в очень хорошем состоянии, и ты должен приспосабливаться, хочешь того или не хочешь, должен считаться с этим. Это и есть театр. А если музыка симфоническая – ты тоже зависишь от музыкантов, от оркестра, но в сто раз меньше. Музыкант оркестра хорошо образован, с ним легче говорить о нашем предназначении.

– А как вы оцениваете сегодняшнюю деятельность Гергиева?

– Не знаю, наверное, положительно. Если бы Валерия не было, театру пришлось бы гораздо хуже, говоря объективно. Это смутное время для культуры. Нужен был такой человек, как Валерий, который умеет доставать деньги, умеет сделать так, чтобы театр знали во всем мире. И это очень важно.

– Недавно у вас был день рождения. Какой подарок вы себе сделали?

– Я себе не делаю подарков.

– Ну, может быть, исполнили любимое произведение или пригласили кого-то?

– Нет, если бы я хотел сделать себе подарок, я бы отменил концерт, не исполнял бы никакого произведения и сидел бы дома в халате. Но не получается. Я встречал свой день рождения в Риме с оркестром Санта-Чечилия, а потом с друзьями на ужине.

– Немножко сложный вопрос: вы – это какое музыкальное произведение?

– Я никогда и не думал об этом... Может быть, Реквием.

– Чей-то конкретный?

– Реквием может быть более или менее мощный, более значимый, но смысл во всех случаях один и тот же.

– А почему Реквием?

– Не знаю, я, наверное, грустный человек.

– Но почему вам так грустно? Ведь вроде – Филармония, такой знаменитый коллектив, вас весь город любит от мала до велика…

– Это довольно трудно объяснить. Если вспомнить слова поэта: «Дар случайный, дар напрасный, жизнь, зачем ты нам дана?» Потом подумать и постараться понять: жизнь – это ведь не только Филармония и любовь публики…

Беседовала Алина Циопа