«Час пик» № 5 (420), 8–14 февраля 2006

Много Моцарта не бывает

Моцарт к числу основных фаворитов Петербургской филармонии не относится. Не так уж часто его музыка звучит в нашем белоколонном музыкальном храме. Всегда казалось, что филармоническим оркестрам моцартовский звук, моцартовский штрих – вообще стиль великого венца не особенно близок. Да этой близости и не требуется: антреприз, специально посвятивших себя Моцарту, в мире немало – а Петербургской филармонии и без него хватает художественных задач.

Тем не менее оперативное и масштабное празднование юбилея классика, имевшее место в Филармонии, в значительной мере компенсировало нехватку Моцарта в нашем городе. Возможно, случилось даже некоторое перенасыщение. Духовная музыка его была представлена во всех основных жанрах: мы услышали и вершины моцартовской духовности (Реквием, Месса до-минор), и произведения служебного характера, написанные «к случаю», – такие как до-мажорная литания. От симфонического наследия делегированы хитовая 40-я и редко звучащая 25-я, которая блестяще демонстрирует ранний моцартовский монументализм... Концерты, оперные арии и увертюры...

Словом, за кратчайшее время мы услышали очень разного Моцарта – и барочного, и классического, и профранцузского, и проитальянского, и сугубо немецкого. Моцарта, ищущего самостоятельной, парадоксальной экспрессии (как в Мессе или до-минорном фортепианном концерте), и Моцарта, обслуживающего каноны оперного жанра, как в ариях из «Титуса», «Фигаро» и проч. Юного и зрелого, заумного и простого. Притом мы услышали очень цельного, всегда тождественного самому себе. И, надо сказать, такая плотность впечатлений сама по себе – редкая и сильная эмоция. Если не относиться к юбилеям дежурно, их, оказывается, можно употребить на пользу.

Впечатления недели тем плотнее, что музыканты, участвующие в торжестве, в своем подходе к юбиляру оказались весьма несхожими. Вообще говоря, Моцарт – не из тех авторов, которые допускают большое разнообразие интерпретаций. Его почти невозможно играть «по-разному», во всяком случае, диапазон различий неширок. Различия, как правило, сводятся к нюансам, но зато нюансы эти оказываются характеристичны.

Скажем, Николай Корнев (во главе Государственного симфонического оркестра Санкт–Петербурга и Петербургского камерного хора) обнаружил в духовных сочинениях дидактический, «просветительский» подход. Со сдержанной экспрессией он доносил до публики тексты, стремясь представить их первозданный облик, не добавляя ничего «спорного». Заслуженный коллектив п/у Николая Алексеева, сыграв 25–ю симфонию и Концерт 24, явил большой стиль: большой насыщенный звук (истинный «фирменный саунд» ЗКР), вальяжность, величавость в ритме, фразировке, подобающую столь славному «маэстральному» оркестру. Такая манера, кстати, оказалась чрезвычайно органична в крупных моцартовских формах.

Маэстро Александр Дмитриев (Академический симфонический оркестр) исполнил оперные арии и увертюру к «Похищению из сераля» в элегантно–светской манере, сочетая уверенную планировку формы, весомость мысли (вроде глубокомыслия, свойственного иной раз церемонным светским беседам) с игрой, ненавязчивыми «вольностями». Причем безукоризненная серьезность, эмоциональная прямота его интерпретации 40-й симфонии составляла содержательный контраст оперной части концерта. Пение Галины Сидоренко вроде бы не соответствует понятиям о моцартовском стиле бельканто, тем не менее благодаря трепетному эмоционализму, невычурной теплоте интонации резонирует с барочнo–классичными текстами, доносит их внутренний настрой.

И еще впечатление. Хотя наши исполнители отнюдь не являются записными спецами по Моцарту, во многом они превзошли таковых спецов, привезенных из Европы. Патентованные моцартистки (скрипачка... и пианистка Ясминка Станчул), в сущности, предъявили нам набор интерпретационных штампов – из тех, которые усердно вырабатываются в репетиториях, а затем воспроизводятся (весьма механистично) в качестве суперпродукта. Короче, наш Моцарт хоть и эпизодический, но отменный.

Роман Рудица

Благодарные почитатели Моцарта стряпают огромный пирог, щедро поливая его глазурью: концерты к дате, вечера, недели, декады, лекции, пиликающие под умиленные аплодисменты школяры – «Моцарт наше все».

Пирог есть – где Моцарт?

Говорим со скрипачом Виктором Кулешовым.

– Когда я выхожу после очередного юбилейного действа и чувствую, что ничего во мне не дрогнуло и не переменилось, то в чем же здесь дело?

– Играть Моцарта действительно очень сложно. В присущей нам экспрессивной манере исполнения Чайковского, Рахманинова, Шостаковича можно собраться и грянуть «что-нибудь из Моцарта», но, кроме досады, это ничего не вызовет у понимающих людей. А непонимающие как ничего не понимали, так и не поймут. И, думаю, здесь дело даже не в уровне профессиональной состоятельности музыкантов, а в состоятельности человеческой. Я слышал много исполнений камерной музыки Моцарта, а частности, в Европе, где пиетет, с которым музыканты относятся к тексту Моцарта, позволяет прикоснуться собственно к Моцарту: осторожно, испугавшись... Дать понять слушателю, что это нечто такое, чему нет аналога, что можно предощущать как инобытие.

Чтобы воспринимать информацию, заложенную в музыке Моцарта, надо быть не то чтобы адекватным его гению, это невозможно, – надо обладать той же бескомпромиссностью, честностью и какой-то одержимостью хотя бы в плане музыки. К сожалению, таких музыкантов становится все меньше и меньше. Зачастую за них мы выдаем ремесленников – пусть даже высочайшего класса. Меняется одно «слово», и вместо истины – лубок. При этом мало кто замечает подмену и уходит уверенным, что был на концерте выдающегося музыканта, а на самом деле он просто постоял перед закрытой дверью.

– Есть ли особые качества, которыми должен обладать не исполнитель, а слушатель Моцарта?

– Нужно адекватно осознавать свое место в жизни. Под адекватностью я понимаю способность воспринимать жизнь как нечто целое и совершенное, частью которого ты являешься. Нужно почувствовать, увидеть Замысел целиком, охватить будто взглядом сверху. Только видение цельной структуры позволяет нанизывать составляющие, которые будут раскрывать образ Замысла. Но человек зачастую не видит всей картины мира и своего места в ней. Возможно, это единственное, чему стоит учиться.

– Чем для вас как для музыканта является Моцарт сегодня?

– Если провести аналогию, то мир, который подарил нам Моцарт, можно сравнить с кислородом. Конечно, человечество не прекратило бы существования без Моцарта, но мы не можем знать, что это было бы за человечество.

Его музыка задает людям абсолютно ясные, абсолютно гармоничные условия эволюции. Жить –значит пребывать в осознанном согласии с этой полифонически прихотливой сущностью, которая задана, она уже есть в мире. А мы довольно часто очень ловко жонглируем и подменяем понятия, в частности, в музыке. И это очень быстро, хотя и незаметно, приводит к тому, что художник превращается в обычного поденщика.

– За счет этих неизбежных подмен – само время, в конце концов, меняет наши возможности и потребности – не истончается ли материя того, чем является Моцарт? Не становится ли Моцарта меньше в мире?

– Парадокс заключается в том, что история, которую нам рассказал Моцарт, остается абсолютно неизменной. Подарок космоса остается целостным. Не меняется от времени. Информация, пришедшая с ним, какой была, такой и остается, а прогресс только открывает средства, которые могут ее считывать все более подробно. То, что заложено в музыке Моцарта, на мой взгляд, трудно было передать в его время в силу ограниченности исполнительских приемов и несовершенства инструментов. Цепляться за пресловутую аутентичность исполнения Моцарта, мягко говоря, не верно. Сейчас нам кажется, что всё возможное из инструмента уже выжато. Но никто не знает, что будет лет через сто. Творчество Моцарта – это некое вневременное космическое высказывание.

– Дата рождения Моцарта стоит рядом с датой смерти Пушкина. Обоим отмерян ставший уже чуть не мистическим срок: 37 лет Пушкину, 36 – Моцарту. Что было бы с нами, если бы срок их земного бытия был продлен?

– Для меня Моцарт– явление абсолютно цельное и законченное. Если посмотреть, сколько и что сделал – в голову не придет, что он умер молодым. Бессмысленно применительно к гениям исчислять земные годы. Та шумиха, которая происходит вокруг имени Моцарта в связи с его 250–летнем – все эти невкусные конфеты, жуткие ежедневники и календари, – не имеет никакого отношения к нему. Рассуждения на тему (как и применительно к Пушкину), сколько бы еще Моцарт подарил людям радости, знания, счастья, проживи он дольше, абсурдны. Кому подарил? Понимающим достаточно и того, что им оставлено. Не осмыслить за жизнь. А остальным... Какая разница? Это все равно, что сетовать: вот если бы тунгусский метеорит дольше падал…

Беседовала Анна Саражина