ИГРАЕТ КЛИВЛЕНДСКИЙ СИМФОНИЧЕСКИЙ

В ПРОГРАММАХ первых двух концертов, которые дал в нашем городе Кливлендский симфонический оркестр (США) под управлением Джорджа Сэлла, были представлены произведения очень разных авторов: от «классика из классиков» Моцарта до современного американского композитора Барбера, от величайшего гения-новатора Бетховена до весьма умеренного и не блеснувшего в своей Третьей симфонии творческими прозрениями соотечественника кливлендцев Питера Меннина.

Пестрая картина впечатлений... А впереди — новые выступления гостей, концерты с еще более разнообразным репертуаром. Так что делать окончательные выводы рано. Но одно уже очевидно: перед нами исполнительский коллектив высокого класса, возглавляемый выдающимся дирижером.

Чем же больше всего привлек слушателей Кливлендский оркестр? Может быть, тем, что он состоит из виртуозов? Да, в фортепианном концерте Барбера (где солистом выступил его первый исполнитель талантливый пианист Джон Браунинг) или, например, в симфонической поэме Рихарда Штрауса «Веселые проделки Тиля Эйленшпигеля» мы смогли оценить индивидуальное мастерство многих оркестрантов, в том числе исполнителей на деревянных и медных духовых инструментах. Техника коллектива в целом? И она на большой высоте: достаточно вспомнить, с каким блеском проводит оркестр стремительные нагнетания-«разгоны» в Славянском танце № 3 Дворжака или «Ракоци-марше» Берлиоза (такие «разгоны» вообще очень удаются Д. Сэллу). Хороша и ансамблевая слаженность игры. Когда в воскресенье в исполненной на «бис» увертюре к опере «Сорока-воровка» Россини скрипки запели главную тему, показалось, что играет один инструмент. Наконец какое богатство красок! Этим запомнилось исполнение и поэмы Р. Штрауса, и сюиты из балета «Дафнис и Хлоя» Равеля.

И все же главное, как мне представляется, — в романтической окраске исполнения. Не знаю, играет ли тут роль чешское происхождение дирижера или просто такова его артистическая индивидуальность, но только в любую исполняемую музыку Д. Сэлл вносит лирическую мягкость и поэтическую трепетность чувств. Даже в фортепианном концерте Моцарта оркестр звучал временами с не совсем обычной при интерпретации этого автора порывистостью, подчинив себе такого уравновешенного и несколько сдержанного солиста, как пианист Грант Иоханесен. Шестую (Пасторальную) симфонию Бетховена кливлендцы тоже сыграли в романтическом ключе, весьма кстати последовав указанию композитора: «Больше выражение чувств, нежели живопись». И музыка не только запела голосами природы, но и заговорила о поэтических переживаниях человека.

Вполне естественно, что Д. Сэллу оказались особенно близкими произведения композиторов-романтиков: увертюра к опере «Оберон» Вебера, Четвертая симфония Шумана. И хотя ими начинались концерты, они стали, пожалуй, вершинами обеих программ. Редко можно услышать вот такое исполнение произведений этих авторов: без преувеличений и «романтической хаотичности» чувств — и в то же время очень непосредственное, эмоциональное. Быть может, в трактовке симфонии Шумана местами не хватало углубленности, внутренней значительности. Ну что ж, в конце концов, ни одна исполнительская индивидуальность не всеобъемлюща.

ЛЕНИНГРАДЦЫ слышали в последние годы немало выдающихся симфонических оркестров из разных стран. У нас есть с чем их сравнивать: оркестр нашей Филармонии по праву считается одним из лучших в мире. И если кливлендцы имеют у Ленинградской публики большой успех, это говорит о высоких профессиональных достоинствах приехавших к нам артистов.

А. Сохор