«Вечерний Ленинград», 30 марта 1970 г.

ОБРАЗНЫЙ МИР

В Малом зале Филармонии впервые в нашем городе прозвучали «Петербургские песни» Георгия Свиридова, написанные на слова А. Блока.

Знакомство с новым талантливым сочинением всегда волнует. Когда же в его исполнении принимает участие автор, оно носит характер своеобразного автографа. Премьера в Ленинграде — городе, где творил А. Блок, где более тридцати лет назад начинал свой творческий путь Г. Свиридов, была особенно волнующей.

Образный мир «Петербургских песен» синтезируется из тонкого и сложного переплетения разрозненных, на первый взгляд, мотивов и тем. Восемь миниатюрных новелл и зарисовок, каждая со своим сюжетом, стянуты композитором в единый узел. В соприкосновении друг с другом они начинают прорастать новыми связями, сверкать неожиданными гранями, порождать отзвуки на отдаленные, казалось бы, события и судьбы. От этого содержательная емкость каждой миниатюры неизмеримо возрастает, а соседство их оказывается органическим единством.

…Раннее утро застает героя первой новеллы («Перстень-страданье») на улице еще не проснувшегося города. Позади — юность, «как печальная ночь», впереди — день, который нужно прожить, но где и как? В сознании героя возникает неотвязный напев: «Горькие думы — лохмотья печалей нагло просили на чай, на ночлег». От острой потребности сострадания, утешения человек ощущает себя жалким попрошайкой. И утешение приходит: за узким окном бледная молодая женщина шьет и слабым голосом напевает. Но какая нежность, какой свет излучает теперь та же самая мелодия! Весь облик женщины и песня ее — словно луч надежды. Символичны этот бессонный труд, эти тонкие пальцы, не выпускающие иглу. О чем-то напоминает хрупкая фигурка, ночь напролет склоненная над канвой. Но о чем? Мысль прояснится в новелле, заключающей цикл.

«Как прощались, страстно клялись» — песня о разлуке. Героя позвала, поманила «дальна сторона», большой мир. В строгом напеве новеллы, не содержащем ничего расхоже-цыганского, звучит тот накал страсти, удали и тоски, что пленял А. Блока в пении цыган. А музыка «Вербочек» словно сотворена из весеннего воздуха и капели. Прозрачность красок тут такая, что «изображение» будто парит и истаивает, превращаясь в чистое настроение робкой радости, ожиданий, предчувствий, переполняющих юное существо. И тут же рядом — сочный лубок «На пасхе», жанровая сценка, брызжущая здоровьем и юмором. Праздничное, нарядное оживление, каблучки дразняще постукивают, а влюбленные мольбы и вздохи гармоники тонут в гуле все покрывающего звона колоколов. Между этой и следующей частями — самый резкий контраст.

Песня «На чердаке». Молодая женщина умирает от холода и нищеты. Непостижимая безнадежность и отчаяние, ужас одиночества обрушиваются на человека, почти теряющего от горя рассудок. Монолог мог бы обернуться мелодрамой, если бы не пронзительная правда интонаций, подымающая героя до высот трагизма и заставляющая вспомнить Мусоргского. Такой или подобный оборот судьбы мог быть у любого из многочисленных персонажей цикла — все они в этом смысле близки.

Предпоследняя песня может восприниматься как продолжение новеллы «На чердаке» и как развязка, наступающая для оставшегося одиноким героя, опустошенного трагедией. Полный сочувствия ко всему живому, но слабый и безответный, ищет он свою звезду на дне стакана и, обретая ее обманный свет, — звуки скрипки тут одновременно призрачны, неожиданны и вполне реальны, как давно знакомая мелодия, — гибнет, выбросившись из окна. Стремительный полет «средь вихря и огня» в небытие подается буднично, без малейшей патетики, как нечто заурядное. Тем горше впечатление.

А «Колыбельная песенка», разделяющая два акта драмы, — сама сказка. Два женских голоса, лунно-серебристое сопрано и солнечно-золотое меццо, сменяя друг друга и сплетаясь, словно вырывают сознание на простор, восстанавливают разрушаемую гармонию жизни.

Наконец, заключительная песня. Герои ее «жили в радостном саду», пока не ощутили, что «счастье — праздная забота», когда она только о себе. Ведь с ними рядом живут люди, которые «прокляли друг друга», «убитые своим трудом». И герои покидают радостный сад, чтобы начать работать. Здесь снова возникает образ женщины у окна, склоненной над шитьем. И тогда становится ясным, отчего таким светом и утешением повеяло от женского образа в первой песне цикла. Забрезжившая тогда ассоциация приобретает теперь более определенные очертания: в памяти возникают роман Чернышевского «Что делать?», Вера Павловна и ее мастерская-коммуна. Последняя песня мужественна, поступь ее тяжела. Фигура женщины, склоненной над шитьем, отсветом ложится на весь цикл: нить в ее руках становится олицетворением жизни, пронизывающей все сущее и протянутой в будущее, нитью надежды в мире «Петербургских песен».

Природа искусства Г. Свиридова требует от исполнителя большой духовной культуры и человеческой зрелости, тонкой музыкальности и развитого поэтического вкуса. Надо сказать, что удачный ансамбль, спаянный творческой волей автора, представил «Петербургские песни» с той высокой художественной убедительностью, которая запоминается как незаурядное явление.

Четыре певца со своей индивидуальностью. Они образовали счастливое сочетание, способствовавшее многостороннему выявлению творческих возможностей каждого: трагического накала, убежденности и острой характерности А. Ведерникова, тонкости и прозрачной нежности Г. Писаренко, обаяния, естественности и задушевности Е. Кибкало, огромного дарования Е. Образцовой, позволившего ей передать гамму трепетных и страстных темных чувств, предстать полной лукавства, пленить необычайной широтой и эпическим величием. Объединила же весь ансамбль особая возвышенность исполнения.

Э. Маева