«Комсомольская правда» 26 февраля 1972 г.

Судьба человека

Дирижер Юрий Темирканов

Укрываясь от жесткого ветра, спешил я по зимнему Невскому к Большому залу Ленинградской филармонии. И никто не спрашивал лишний билетик, хотя дирижировал Юрий Темирканов, и дирижировал он Симфонией псалмов Стравинского, которую в Ленинграде мало кто слышал.

Была репетиция.

В пустом зале горели лишь две из восьми огромных хрустальных люстр. Тихая какофония инструментов настраивала на ноту неровных воспоминаний и предвкушения чудесного состояния, когда ты, словно в чудесном сне, подчиняешься лишь воле музыки, созданной композитором из нот, прочтенной дирижером и воплощенной в звуки.

Сила ее огромна и благородна.

И этот зал бывшего дворянского собрания, каждый вечер собирающий теперь рабочих, интеллигентов, студентов, солдат (людей, которым без музыки жизнь — полжизни) на концерты великих композиторов, дирижеров и музыкантов, был свидетелем великих тому примеров.

Главный — блокада.

9 августа 1942 года Карл Элиасберг впервые дирижировал Седьмой ленинградской симфонией Дмитрия Шостаковича. За пюпитрами сидели собранные по всему городу живые музыканты. В зале — зрители, которые не знали, хватит ли им сил вернуться из концерта домой.

И если выстоял Ленинград 900 дней, то среди других объяснений примите и это: людей, создающих великую музыку в час смертных испытаний, людей, играющих эту музыку, и людей, слушающих ее, победить нельзя.

Воспоминания нужны.

Заглядывая в колодец времени, мы можем в глубине увидеть себя в истинном масштабе, без украшающих нас деталей, рожденных требованиями одного лишь сегодняшнего дня.

Двадцатидевятилетний Юрий Темирканов в 1968 году стал руководителем того самого симфонического оркестра Ленинградской филармонии, о котором мы вспоминали. Это не символ — это факт… А за два года до этого он дебютировал в Ленинградском Малом оперном театре и одержал блестящую победу на Всесоюзном конкурсе дирижеров.

Был удачный год.

Именно тогда зажглись для Темирканова хрустальные люстры Большого зала филармонии. Люстры славы. Зал, видевший великих дирижеров современности, благосклонно принял выпускника консерватории. Возможно, подави он в себе честолюбие, не будь в его характере стремления подчинять себе, а не быть подчиненным, мы узнали бы Темирканова лет на пять раньше. Но в качестве альтиста. (Именно по этому классу окончил он впервые консерваторию).

Почему пошел учиться дальше?

Разве точно знаешь сам?.. Скорее всего, желание не просто участвовать в создании музыкальных образов, а создавать их самому. Невозможность довольствоваться частью музыки. Вот он в твоих руках — самый удивительный инструмент — симфонический оркестр — играй!

...Я сижу на красном плюшевом диване и жду появления Темирканова. Мне интересно, как встретит его оркестр.

Элегантный молодой человек, здороваясь и улыбаясь, пробирается мимо оркестрантов, становится за дирижерский пульт, и… Тишина.

Ровным, красивым и неожиданно низким для него голосом очень негромко говорит: «Стравинский. Симфония. Начнем с пятой цифры…» На протяжении трех часов репетиции я не слышал, чтобы Темирканов попросил тишины у оркестра или повысил голос. Он предпочтет во взаимоотношениях с оркестром слову «любовь» слово «власть». Но «власть» на основании авторитета, а не окрика. Оркестр — музыкальный организм. У каждой части свои функции, но вся жизнь, все существо целого должны быть беспрекословно подчинены ритму сердца. Дирижер — сердце.

Сейчас в зале я один. Вечером кресла заполнят сотни зрителей. Темирканов выйдет. Коротко поклонится и повернется к ним спиной.

Думает ли он о зрителе? «Нет, я играю для себя». Никакого парадокса. Душа дирижера, его музыкальное, человеческое «я» — разве не самый тонкий, не самый интересный для нас инструмент оркестра? От него, словно передатчика, идут волнующие волны. Дойдя до оркестра, они материализуются в звуки, музыкальные фразы и образы и возвращаются к нему и ко мне — зрителю. Я прихожу слушать дирижера и его оркестр. Так что пусть играет для себя. Он-то мне и нужен.

Темирканов дирижирует красиво. Приходят не только слушать – смотреть. Руки пластичны и выразительны. Из зала мне кажется, что каждое движение отточено и продумано…

Нет. Он, оказывается, вообще не думает о руках. «Дирижировать надо сердцем. Руки — слуги музыки». Руки не думают, не переживают.

Он парадоксален и смел. Любит джаз. Современным композитором называет Баха. Один из очень немногих у нас взялся за Симфонию Стравинского. Он любит дирижировать теми произведениями, которые любит. И вдруг оказывается, что есть вещи, которые ему нравятся, но он не считает себя вправе браться за них. Это Девятая симфония Бетховена… Она не пугает его. Нет. Просто он считает, что еще молод. Недостаточно пережил. Не все еще понято им в этой жизни… Потом он придет к этому, но потом…

«А Седьмая Шостаковича?»

«Это другое. Мы — дети войны. И героическая трагедия Ленинграда пережита и переживается нами еще и спустя много лет после сорок первого, сорок второго, сорок третьего… Я живу в Ленинграде уже двадцать, лет, здесь окончил школу, консерваторию. Теперь это мой родной город, и его судьба стала моей судьбой.

Конечно, чтобы понять, правильно прочесть и заставить зазвучать Седьмую симфонию Шостаковича, не обязательно быть ленинградцем или родиться в нашей стране.

В том же сорок втором она прекрасно звучала у Тосканини в Америке…»

В одном ряду звучит абстрактная живопись и конкретная музыка… Это я говорю, чтобы напомнить — музыка не является слепком реального мира и определенных событий. Музыка — это сам мир. Который, кстати, существует не только пока звучат валторны и скрипки, но и после того, как дирижер сменил фрак на «блейзер», а музыканты, спрятав инструменты, пошли в гастроном купить что-нибудь на завтрак. Музыка продолжает жить в сердцах и душах людей. Она учит и воспитывает. Разумеется, невозможно музыкой подсказать, как надо бороться. Но можно показать: Что есть борьба! Что любовь! Что смерть! То время, когда оркестр играет, зритель должен прожить сильно. Пусть он заглянет в себя и увидит свою душу. Сегодня у него есть время поразмышлять о том, как надо жить, два-три часа музыки…

Так думает Темирканов? Не знаю.

Так думаю я, глядя на Темирканова.

В Большом зале Ленинградской филармонии погасли горевшие две из восьми люстр. Репетиция окончена.

Вечером, укрываясь от жесткого ветра, спешил я по зимнему Невскому…

И уже на углу, у гостиницы «Европейской», меня остановили вопросом: нет ли лишнего билета? Нет, лишних не было. Дирижировал Юрий Темирканов.

Юрий Рост