«Вечерний Ленинград», 6 мая 1972 г.

СЛУШАЯ ПЯТНАДЦАТУЮ…

Новая Пятнадцатая симфония Дмитрия Шостаковича, завершенная прошлым летом в Репине, под Ленинградом, впервые прозвучала в начале нынешнего года в Москве под управлением Максима Шостаковича. Затем ею дирижировали Е. Светланов и Г. Рождественский, она была передана по радио и телевидению. К моменту ленинградской премьеры, казалось, мы уже знаем произведение. Однако вчерашняя его интерпретация стала открытием. И дело не в том, что раньше была трансляция, а теперь «живое» музицирование, что прежде симфонию исполняли недостаточно ярко. Нет, каждый из дирижеров открывал в ней новое, ему близкое.

Вчера в беломраморном Большом филармоническом зале, где некогда впервые зазвучали и Первая, и Пятая, и Десятая симфонии Шостаковича, где летом блокадного сорок второго как выражение неодолимости духа народа-героя была сыграна Седьмая, Ленинградская, в этом зале вчера еще раз произошло чудо исполнительского творчества, позволившее полно постигнуть и чудо рождения самой музыки. Евгений Мравинский, заслуженный коллектив республики академический симфонический оркестр Филармонии и его превосходные солисты — назову хотя бы В. Либермана, А. Никитина, М. Курбатова, А. Вавилину, А. Козлова — играли с таким вдохновением и совершенством, так проникновенно, что возникало ощущение, будто по-иному трактовать эту музыку и нельзя. Конечно, это ощущение субъективно: за ту огромную жизнь, которая суждена новому сочинению, оно еще не раз дождется замечательных, и замечательных по-разному, интерпретаций. Однако нет сомнений, что вчерашняя премьера останется в истории этой симфонии одним из самых значительных моментов.

Как подлинно выдающееся произведение искусства Пятнадцатая заключает в себе немалое число важных истин, жизненных и художественных, и в этом смысле она — явление глубоко поучительное. Ее образный мир связан с темами, которые Шостакович воплощал уже не раз: противоборство жизни и смерти, добра и зла, смысл человеческого существования. Как всегда, в решении этих философских проблем полно раскрывается высокий гуманизм выдающегося советского художника. И в то же время конкретное запечатление извечных тем поражает новизной.

В Пятнадцатой два скерцо — первая и третья части. В них прежде всего и сосредоточены образы зла. Первая часть поначалу предстает перед нами как безобидный мир детских игрушек. Но постепенно все яснее ощущаешь сухую механичность, бездушность этого мира. Как-то очень самодовольно, словно марш оловянных солдатиков, звучит знаменитая фанфарная цитата из Россини. (Замечу в скобках, что подобное понимание образности симфонии заключает в себе долю субъективности, но можно ли без нее обойтись? Нет, конечно. Важно лишь осознать, что твоя трактовка не должна претендовать на единственность, обязательность для всех.) В третьей части зло обретает облик фантастический: тут — шабаш ведьм, царят ирония и издевка. Композитор продолжает здесь традиции, идущие от «Ночи на Лысой горе» Мусоргского, финала Фантастической симфонии Берлиоза. Изломанно и ущемленно звучит кафешантанный наигрыш — традиционный для Шостаковича прием обличения пошлости, мещанства.

Этому миру с огромной художественной силой противостоит мир благородных и возвышенных чувств. Скорбно-величавая вторая часть потрясает своей человечностью. Но подлинной вершиной симфонии оказывается ее трагедийный и одновременно просветленный финал. Его открывает «тема судьбы» из «Валькирии» Вагнера — словно безапелляционно-грозный вопрос: как ты жил? И в ответ на него у скрипок возникает мелодия, пленяющая высшим выражением Красоты и Доброты. Но подкрадывается сумрачная, зловещая, отрывистая тема в басах, очертания которой несколько напоминают тему нашествия из Седьмой — образ смерти. И в соприкосновении с ним еще более возвышенным и проникновенным предстает образ неистребимой жизни, что озарена прекрасной и деятельной любовью к людям…

Один из убедительнейших уроков новой симфонии состоит в подтверждении ею неизбывной силы реализма. В современном музыкальном мире, когда нередко за искусство выдаются бездумный звуковой эксперимент, наборы шорохов, поскрипываний, — очень важно столь впечатляющее доказательство истины, что лишь творчество широкоохватное, прочно связанное с жизнью, идейно, философски ее осмысливающее, достойно именоваться подлинным искусством. Музыка симфонии программна в том смысле, в каком понимал это ее свойство Чайковский. За каждым, даже самым маленьким фрагментом стоит совершенно определенный жизненный прообраз. Но содержание этой музыки, будучи глубоко личным, лирическим, не должно претендовать на то, чтобы автор пересказал его в литературной программе: сокровенный смысл образов и так открывается каждому чуткому слушателю. Очень важно при этом, что психологическая и изобразительная правда деталей не только не заслоняет, но, напротив, позволяет с максимальной силой выразить идеи обобщающе-философского порядка.

Пятнадцатая симфония поражает композиторским мастерством. Какое изобилие мелодических, ритмических, тембровых находок! В ясной, прозрачной звуковой ткани буквально каждый штрих оказывается необходимым для создания грандиозного целого. Какая необычайная простота в выражении сложного мира современника!

С появлением таких шедевров, как Пятнадцатая симфония, человечество становится духовно богаче.

М. Бялик