«Вечерний Ленинград», 29 мая 1972 г.

ВАН КЛИБЕРН, ЗНАКОМЫЙ И НЕЗНАКОМЫЙ

Возвратившись в Америку после победы на Первом международном конкурсе имени Чайковского, Ван Клиберн высказал родителям опасение, что через десять лет русские, быть может, не вспомнят его имени. Об этом поведали А. Чейсина и В. Стайлз, авторы вышедшей в 1959 году в Нью-Йорке и Москве книжки о Клиберне.

Но вот минуло четырнадцать лет. Посмотрел бы он на гигантскую очередь, выстроившуюся у кассы Филармонии накануне его нынешнего приезда, и понял бы, что опасения были напрасны. В Советской стране, открывшей миру удивительный талант американского пианиста, тысячи любителей музыки хранят дружескую верность ему.

Он выходит на эстраду, и кажется, что мы простились лишь вчера. Он словно бы не меняется. И в 37 лет он выглядит юным, разве что движения его, прежде беззаботно-легкие, стали медлительнее, словно бы от усталости, да в улыбке, по-прежнему милой, проглядывает грусть.

Прежде в отчетах о концертах я не писал, как выглядит артист. Измена строгому жанру рецензии? Пусть так. Но данный случай — особый. Для многочисленных почитателей Клиберн — не просто пианист, а яркая личность, выражающая себя в музыке. И коль скоро в наружности артиста тоже отражается его человеческое и художническое существо, — не грех присмотреться к нему, сидящему за роялем.

Высокий и очень худой, с шапкой вьющихся волос, он как будто слит с инструментом. В выражении лица его, то мечтательном, то страдальческом, отражаются и упоение музыкой, и тончайшие ее эмоциональные нюансы, а огромные, на редкость пластичные руки позволяют, кажется, услышать фразу еще до того, как она начнет звучать, — настолько выразительно их прикосновение к клавиатуре.

Клиберн, играя, рассказывает. Этот редкий дар — доверительно говорить музыкой с каждым из слушателей сохранен им в полной мере. Но вот то, что он рассказывает, во многом ново. Как известно, Клиберн, если судить по внешним признакам, — преуспевающий в буржуазном мире артист: многочисленные ангажементы, высокие гонорары. А в музыке, рождающейся под его пальцами, отчетливо, как никогда прежде, слышна нота глубокой, порой пронзительной печали. Парадоксально, что нота эта прозвучала в исполненных вчера пианистом фортепианных концертах Бетховена (№ 5), Грига и Чайковского (№ 1), задуманных их авторами как сочинения жизнерадостные и солнечные.

В бетховенском произведении более всего, впечатляли прекрасные своей возвышенностью лирические прозрения первой части и проникновеннейшая поэзия второй. Примечательно, что спокойные пассажи, обвивающие мелодию второй части и обычно исполняемые другими пианистами прозрачно и ясно, прозвучали у Клиберна словно таинственная дымка. От этого и самый образ благодатного покоя предстал не как нечто реально достигнутое, а как мечта, грёза. А вот главная тема финала — ликующий, победный пляс — была сыграна с намеренной грубоватостью, даже изломом. Исполнение концерта Бетховена не было олицетворением художественной гармонии.

Но здесь я должен сделать еще одно отступление от рецензентских правил. Дело в том, что я слушал вчера программу дважды. Большой группе музыкантов разрешили присутствовать на генеральной репетиции, которая превратилась, по существу, в еще один концерт. Это первое выступление было, пожалуй, более удачным, и некоторые детали, утром органично вписывавшиеся в общий исполнительский замысел, вечером казались нарочитыми, когда временами прерывалось «дыхание» музыки и внутренняя логическая и эмоциональная связь ее элементов нарушалась.

Фортепианный концерт Грига, как, впрочем, и сочинение Бетховена, был сыгран в свободной, романтической манере, и некоторые «вольности», которые можно было бы поставить в упрек иному музыканту, прощаешь Клиберну ввиду предельной искренности его исполнения. Искренность же эту воспринимаешь как проявление настойчивого стремления быть правдивым.

Вершиной выступления пианиста стал знаменитый Первый концерт Чайковского. Клиберн и раньше играл его отлично, а теперь играет еще лучше — глубже, серьезнее. Тут до конца раскрылось идущее от русской пианистической школы (воспринятое Ваном через своего педагога — выпускницу Московской консерватории Р. Левину) его умение петь на рояле. В длинных, кантиленных линиях особенно чутко воспроизводит он грустные обороты. Впрочем, если бы этим все ограничивалось, вряд ли данная интерпретация так воздействовала бы на слушателя. Печальное врастает здесь в драматическое, порой — трагедийное. Пианист обостряет контрасты. Танцевально-моторные образы первой части и финала неожиданно обретают облик чуть ироничного, бездушного пляса-наваждения. В добавление к мягким, теплым краскам, которыми всегда изобиловала исполнительская палитра Клиберна, теперь появились в ней и иные — жесткие, суровые, резковатые. От того, что светлые тона притушены, что музыкальное повествование драматизировано, каким ярким становится радостный апофеоз концерта! В нем слышна вера в людское счастье. Светлая надежда всегда звучала в клиберновском музицировании. Теперь, усиленный, подчеркнутый общим драматическим тонусом, мотив веры в человека, в силу его доброты, его высокое предназначение особенно глубоко впечатляет.

Из того, что было сказано о стиле Клиберна — нервно-утонченном, гибком, свободном, — ясно, как трудно ему аккомпанировать. Впрочем, у дирижера Кирилла Кондрашина еще со времен Первого конкурса имени Чайковского установился отличный контакт с лауреатом. Он ощущает малейшие художественные намерения солиста и добивается того, чтобы коллектив музыкантов точно реагировал на них. Симфонический оркестр Ленинградской филармонии был в целом на достаточно большой художественной высоте.

М. БЯЛИК, кандидат искусствоведения