«Вечерний Ленинград», 2 января 1975 г.

К ЧЕЛОВЕКУ — С ЛЮБОВЬЮ

НОВОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ Д.Д. ШОСТАКОВИЧА

В конце минувшего года в Малом зале имени М.И. Глинки Ленинградской филармонии состоялись концерты заслуженного артиста республики Евгения Нестеренко. О воспитаннике Ленинградской консерватории, ныне солисте Большого театра Союза ССР, сегодня пишут как о певце, достигшем высот профессионализма. Поэтому нет необходимости вновь говорить о его прекрасном голосе, большом музыкальном таланте и актерском даровании. Хочется лишь подчеркнуть: если прежде певцу приходилось выслушивать пожелания большей свободы и непосредственности в «изъявлении чувств», то прошедшие выступления показали, что именно в этой области — сфере эмоциональной — особенно значительны его достижения.

В программу первого вечера вошли романсы русских композиторов и сочинения Г. Свиридова. Певец давно зарекомендовал себя как тонкий и вдумчивый интерпретатор русской и советской вокальной классики. Трудно определить, что лучше удалось артисту в этот раз. Произведения интимно-лирического склада («Баркарола» Глинки, «Растворил я окно» Чайковского), требующие протяженного звука, широты дыхания, покоряла теплотой и мягкостью тембра, искренностью, подлинностью переживания. Вдохновенно исполнил Е. Нестеренко сложнейший романс Н.А. Римского-Корсакова «Пророк». Интересны и совершенны трактовки таких шедевров советской вокальной лирики, как свиридовские романсы на слова А.С. Пушкина. Запомнились сосредоточенность и глубина настроения, с которыми был передан романс «Роняет лес багряный свой убор», и рядом образ «Зимней дороги» с ее истинно русской тоской, уносящейся в недосягаемую даль тройкой и трогательно-вопрошающим звоном колокольчика. Восхищение слушателей вызвало и исполнение романса «К няне», обаятельного своей хрупкостью и чистотой. И тут же возник иной образ — прекрасной, сильной и щедрой молодости (романс «Подъезжая под Ижоры»), воплощенный певцом как-то особенно взволнованно, по-юношески открыто.

Стилистически безупречно была составлена программа второго вечера. Романсы Глинки и цикл Мусоргского «Песни и пляски смерти» явились интродукцией к художественной кульминации концерта — новому сочинению Д.Д. Шостаковича «Сюите для баса и фортепиано» на слова Микеланджело Буонарроти, соч. 145. Композитор посвятил это произведение жене И.А. Шостакович.

После исполнения первой части Сюиты стало ясно, что перед нами выдающееся явление в области музыкального искусства, и это впечатление усиливалось на протяжении всего концерта. По своим идеям, образам, музыкальному языку Сюита близка предшествующим опусам композитора: Пятнадцатому квартету и вокальному циклу на слова М. Цветаевой. Это — размышления художника-гуманиста о вечных вопросах жизни: таинстве любви, радостях и муках творчества, страдания, борьбе, смерти и бессмертии. Произведение поражает глубиной и масштабом мыслей, силой и бесстрашной правдивостью их выражения. Восемь сонетов и три стихотворения Микеланджело, составившие поэтическую основу сочинения Д.Д. Шостаковича, не связаны строгим единством сюжета, в то же время между частями Сюиты (их всего одиннадцать) существуют глубокие внутренние связи, иногда скрытые, иногда выступающие на поверхность. Более того, первый и предпоследний разделы («Истина» и «Смерть») объединяет один и тот же музыкальный материал; это подчеркивает целостность и придает определенную замкнутость произведению. Последняя же часть «Бессмертие» воспринимается как вывод, своеобразный эпилог.

…Умолкает голос певца, пластично и выразительно пропевшего последнюю фразу;

Я словно б мертв, но миру в утешенье
Я тысячами душ живу в сердцах
Всех любящих, и, значит, я не прах,
И смертное меня не тронет тленье.

Заканчивает Сюиту фортепиано. Оно звучит все выше, прозрачнее, светлее и постепенно растворяется в тишине. Но эту тишину не назовешь мертвой. Смысл «фортепианного послесловия» в ином: жизнь творческого человеческого духа вечна, как вечна сама жизнь, и, как бы ни были тяжелы борьба и потрясения, они не могут изменить ее непреходящей гармонии и красоты.

Новое произведение Д.Д. Шостаковича, написанное в редком жанре ансамбля голоса и фортепиано, чрезвычайно сложно для исполнения как в художественном, так и в техническом плане. Разнообразный в текстовом и музыкальном отношении материал требует богатейшей интонационной и звуковой палитры, предельной драматургической выразительности. Интерпретация Е. Нестеренко отличалась экспрессией чувств, огромным напряжением мысли и воли, рельефностью фразировки и динамических соотношений. Свобода и естественность сценического поведения свидетельствовали о большом актерском мастерстве.

Чутким музыкантом, бережно относящимся к исполняемому сочинению, показал себя Е. Шендерович. Рояль звучал то не по-фортепианному таинственно (диалог «Ночь»), то грандиозно и мощно («Творчество»), создавая зримую ассоциацию с ударами молота и движением резца великого итальянского скульптора.

Разумеется, по первому прослушиванию нельзя вынести окончательного суждения ни о произведении, ни о его исполнении. Но уже сейчас ясно: в Сюите мы вновь услышали голос Д.Д. Шостаковича — большого мастера и большого человека, так много пережившего и передумавшего. Он идет к музыке от жизни — жизни, пропущенной через призму собственной судьбы и личности. Он несет своим слушателям любовь к человеку к искусству, любовь, которая составляет основу и силу его высокого творчества.

И нельзя не сказать об огромном успехе нового сочинения, горячей благодарности слушателей и особой атмосфере возвышенности, которую всегда придает присутствие в зале композитора.

Н. Растопчина