«Вечерний Петербург», 20 апреля 1994

Магнетизм Ашкенази

В Большом зале Филармонии прошли концерты Молодежного оркестра Европейского сообщества под управлением Владимира Ашкенази. В программах прозвучали сочинения Р. Штрауса, Шостаковича, Рахманинова, Сибелиуса, Моцарта.

«Сначала было очень приятно и очень трудно, потом... потом опять было очень приятно и очень трудно, и, наконец, сейчас – очень приятно и очень трудно» – только так смог обрисовать Владимир Ашкенази этапы своей блистательной дирижерской карьеры, начатой уже после того, как он около тридцати лет тому назад покинул родные пределы. Пианистическая же судьба Ашкенази, сына знаменитого джазмена Давида Ашкенази, складывалась счастливо: в 1962 году он получил Первую премию на Втором Международном конкурсе Чайковского, после чего начал активно концертировать. Пианизм Ашкенази, интеллектуальный и вместе с тем одухотворенный благородным порывом, по сию пору считается эталоном высокого вкуса и музыкальности. Да, это поистине Музыкант с большой буквы. Музыкант, что называется, милостью Божией. И, может быть, поэтому переход его к дирижерской деятельности осуществился естественно и органично.

«Я никогда ни у кого не учился дирижированию, – говорит маэстро извиняющимся тоном. – просто меня всегда, с детства, тянуло к оркестру. Я люблю симфоническую музыку и представляю, как она должна звучать. А техника... Знаете, когда я еще только начинал дирижировать, я как-то встал за пульт немецкого Филармонического оркестра – и очень волновался, что музыканты меня не поймут. Но оркестранты сказали мне: «Не беспокойтесь, маэстро. Не важно, как у вас с техникой. Главное – мы понимаем, что именно вы хотите делать, сказать, как это должно звучать...»

Симптоматично, что эти слова перекликаются с мнением знаменитого педагога, «делателя дирижеров»‚ профессора Ильи Александровича Мусина. Как-то в разговоре он заметил, что техника в дирижерском деле вторична: важнее передать интонационный смысл музыки, движение музыкальных образов, что возможно только при исключительно высоком уровне музыкального мышления, важнее заразить исполнителей своим слышанием. «Главное – это умение воздействовать на сознание исполнителей», – считает Илья Александрович, имея в виду ту магнетическую силу, которая всегда чувствуется в настоящем прирожденном дирижере.

И у Владимира Ашкенази этот магнетизм личности большого музыканта увлекал за собой не только благодарную аудиторию Филармонии, но и молодых музыкантов оркестра, играющих так живо, спонтанно и непосредственно, как это может только увлекающаяся юность. В сочетании с профессиональной выучкой и сыгранностью групп, достигнутой после многочасовых занятий (дисциплина в молодежном оркестре образцовая), игра производила впечатление силы и великолепия, была наполнена радостью жизни и, одновременно, серьезностью.

Кларнетовый Концерт Моцарта, исполненный на почти аутентичном инструменте, звучал свежо и изящно. Безусловно, украшением его стала молодая солистка Ланси Марш (Великобритания), в исполнении которой каждая моцартовская деталь текста была подана выпукло и рельефно: гибкая, «дышащая» фразировка, стильность подачи звука, очень умно выстроенная композиция с выверенной динамикой словно воскресили ушедший в прошлое тон исполнительства ХVIII века.

Последовавшие затем «Симфонические танцы» Рахманинова, с их меланхолией, неизбывной тоской и метаниями души, с адскими всполохами отчаяния, увлекали в вальсовом безоглядном кружении куда-то за пределы нашей реальности. Это сочинение, одно из самых сложных в рахманиновском наследии, всегда представляло собой особые трудности в смысле интерпретации. И в нем-то проявилось вполне индивидуальное слышание Ашкенази, его музыкантская и личностная сущность. В «Танцах», с их сумеречным романтизмом, высветился и сложный философский подтекст, и неоднозначность всех слоев музыкального повествования.

Прозвучавшие на следующий день Шестая симфония Шостаковича и «Жизнь героя» Рихарда Штрауса продемонстрировали в один вечер полярные ипостаси симфонизма ХХ века: сугубую строгость и графичность письма Шостаковича, лаконизм его выразительных средств – и тембровые роскошества и распластанную по всему диапазону тему Героя в поэме Штрауса. И здесь оркестр показал, что равно свободно владеет обоими стилями. Контраст между ними и составил драматургию концерта, в котором опять царил маэстро Ашкенази, импульсивный и строгий одновременно.

Казалось, что маэстро весь соткан из противоречий; в нем равно соседствуют юношеский задор, смешливость и детская восприимчивость к миру – и углубленное, осознанное понимание трагизма Бытия; интеллектуализм и напряженная работа мысли – со спонтанной, романтически приподнятой манерой исполнения, эмоциональной и артистичной. Такое счастливое единство противоположностей сопротивляется однозначным объяснениям и всяческим классификациям, как не поддается рациональным объяснениям сама Жизнь. И в этом – очарование жизни и искусства, слитых воедино в личности Маэстро Ашкенази.

Гюляра Садых-Заде