«Невское время», 14 февраля 1995

Играет Ростропович

О культурных, благотворительных, политических и разных прочих инициативах Мстислава Леопольдовича, об энергии, исторгаемой этим человеком-вулканом, пресса сообщает часто. Редко пишут о его искусстве. Между тем именно для того, чтобы услышать творимую им музыку, собрался в Большом зале Филармонии в день памяти Пушкина «весь Петербург». То был, как известно, благотворительный концерт «на устройство Пушкинского дома».

Явилось новое слушательское поколение. «Я не выступал тут с сольными концертами лет тридцать и сильно волновался», – признался с эстрады Ростропович, когда программа отзвучала. Беспокойство усугублялось тем, что играть ему предстояло с новым аккомпаниатором, молодым петербуржцем Игорем Урьяшем – они познакомились и начали репетировать за три дня до концерта. Но произошло чудо: показалось, что дуэт возник давным-давно. В этом ансамбле пианист был не «сопровождающим», а достойным партнером. «Жалуются на утечку мозгов, утерю талантов, – заметил в этой связи Маэстро, – а вы смотрите, какой музыкант у вас появился! Мы будем еще играть вместе».

Что самое примечательное в Ростроповиче-интерпретаторе? Наверное то, что беспрерывно носясь по странам и континентам, успевая ежедневно сделать столько, сколько иному учреждению не под силу, радостно общаясь с десятками людей перед самым концертом, он умеет вдруг ото всего отрешиться, вознестись над житейской маетой и «легко» погрузиться в сферы, где царят покой и гармония. Избранную программу обрамляли два очень красивых сочинения, старинное, Adagio Марчелло, и новое, эпилог из балета «Пер Гюнт» Шнитке, где отблеск потустороннего запечатлен самими нотными знаками. Но как дивно оживляла их виолончель. И каким прозрачным, бестелесным было ее piano!

В центре программы высилась сюита № 5 для виолончели соло Баха. Некогда создатель Высокой Мессы не счел для себя зазорным объединить в сюите модные танцы разных народов – немецкий, французский, испанский, английский, – выразив в живой форме идею интернационализма культуры, столь близкую ныне Ростроповичу. Со времени Баха характер хореографического ритма очень изменился, и плясовое начало в этой музыке теперь ощущается все слабее. Ростропович сыграл ее строго и проникновенно, акцентируя в жанровом – поэтическое, в исторически неизбежном – надвременное.

Мстислав Леопольдович в жизни удивительно остроумен: истории, им разыгранные или рассказанные, передаются из уст в уста. Но он остроумен и в музицировании, что – большая редкость. Очаровательным юмором было просвечено звучание Вариаций Бетховена на тему из «Волшебной флейты» Моцарта и исполненных на бис «Русской песни» (из «Мавры») Стравинского и «Танца эльфов» Поппера.

Но кульминацией вечера стала Соната Шостаковича. Композитору не было еще тридцати, когда он написал сочинение, объявшее всю жизнь человеческую: и беззаботность детства, и трепетную юношескую любовь, и деятельный энтузиазм зрелости, и горечь разочарований, и предчувствие конца, и саркастическое обличение зла, и неизбывную надежду на лучшее. Десятки раз приходилось мне слышать Сонату и играть ее фортепианную партию, но никогда не встречался я с постижением ее столь глубоким, ясным, драматургически цельным, гармоничным, как у Ростроповича с Урьяшем. Они уводили туда, куда затруднен доступ тяжеловатой музыковедческой прозе...

Михаил Бялик