«Невское время», 11 мая 1995

Забытое зрелище триумфа!

Я иду в Большой зал Филармонии на концерт, открывающий международный фестиваль «Музыкальная весна-95 в Санкт Петербурге». Почти без удивления, скорей с привычной горечью наблюдаю попутные картины сегодняшней «физиологии Петербурга»: на углу у филармонического подъезда громко и грязно переругиваются какие-то маргиналы, никого и ничего не стесняясь и не замечая: уже в самом филармоническом зале молодая дама, сидящая передо мной, вслух – и грубо – протестует против появления на эстраде А. А. Собчака, обратившегося к публике с кратким словом (кстати, достойным, спокойным и без избытка мажора); «Придите в себя, вы не на митинге» – говорит молодой даме ее седовласая соседка по партеру...

Но вот к Заслуженному коллективу республики академическому симфоническому оркестру Петербургской филармонии выходит дирижер Владимир Ашкенази. В первом коротком отделении концерта исполняются Серенада для струнного оркестра Элгара и Концерт для кларнета с оркестром Мийо. Еще десять – пятнадцать лет назад наши партийные цензоры спросили бы: а при чем тут англичанин Элгар и француз Мийо – при открытии фестиваля, посвященного годовщине Победы? В ответ можно было сказать разве что об Англии и Франции как «странах антигитлеровской коалиции». Сегодня, слава Богу, говорить ничего не нужно... но ответ остается тем же: нашими союзницами выступают английская и французская культуры в их музыкальном облике, приветливом и сердечном: все, что сердечно, противостоит злу, а разве не над злом – наша Победа (и ее поминать бы независимо от годовщины)? Струнная серенада, написанная Эдуардом Элгаром в незапамятные викторианские времена, овеяна «воздухом покоя», в нем мир и уют, и ничто не предвещает всеобщих кровавых помрачений, свидетелем которых выпало стать и Элгару, и его викторианскому поколению... Струнная группа нашего оркестра играла с обволакивающей мягкостью, а Владимир Ашкенази наслаждался дирижированием и отдавал долг Англии, некогда приютившей его и надолго ставшей для него «землей добра».

Прелестно прозвучал кларнетовый Концерт Мийо с юношески-воодушевленным солированием Дмитрия Ашкенази (сына дирижера – отец и сын славно обнялись по окончании исполнения). А ведь это музыка 1941 года, но сколько в ней юмора, того юмора, который, возможно, был единственным спасением французского художника, привыкшего ходить «по солнечной стороне жизни» и увидевшего черное солнце войны!

Русская музыка того же 1941 года исполнялась во втором отделении концерта: Седьмая симфония Шостаковича. Слушаю ее, разумеется, не впервые, и не впервые – в исполнении заслуженного коллектива, но каждый раз впечатление в чем-то новое, и что-то иное потрясает меня в этом сочинении. Сегодня потрясает его мощь. Не имею в виду ничего военного и «державного». Говорю о мощной воле человека и творца, о непреклонности добра, о грандиозности протеста – против зла, жестокости, крови. Когда на гребне нашествия – этого знаменитого двадцатиминутного эпизода с барабанами, с воющими духовыми, с вытанцовывающими струнными – появляется «русская тема», страдальческая, идущая через силу, – вы переживаете ни с чем не сравнимое, только музыкой даруемое, чувство Родины: оно располагается на такой эмоциональной глубине, куда не проникают идеи, политические взгляды, куда почти не проникает слово – за исключением, быть может, слова великой поэзии, а оттуда, из глубины, могут подыматься не мысли, не оценки – но лишь слезы скорби и гордости. Есть и такие слезы: вы чувствуете, что вы в России и что вы – часть России, часть русской культуры и того бесценного, того бесконечно высокого, что она принесла с собою в мир.

И еще – о мощи. Перед началом второго отделения в зале зазвучала запись голоса Шостаковича (несколько слов о Седьмой симфонии), хрипловатый, слабый голос... Такими голосами говорят русские интеллигенты – современники от Шостаковича до Сахарова и Ковалева: не очень громко и не очень уверенно. Но есть еще и их дело, и оно заключает в себе мощь добра, непререкаемую, неодолимую силу правды. Голос Шостаковича – это голос его музыки, покоряющий мир всякий раз, когда ей доводится звучать.

Считается, что первая часть Седьмой симфонии всеобъемлюща и что ею, по сути, исчерпывается слава симфонии. Но и другие части изумительны и без них не было бы Седьмой. Скерцозная вторая часть, вспоминаю слова А. А. Ахматовой об одном из творений Шостаковича: «Кажется, что танцует само изящество»: все здесь – воплощенная красота, которую мы и защищаем, и спасаем, и закрываем собою, как ребенка, подвергаемого опасности. Я очень люблю третью, медленную часть, начальные звучания духовых, взмывающий ввысь аккорд струнных (называю это для себя «молебствие о даровании победы»); в середине части снова оскалившееся зло. Прекрасно играл оркестр в этой части, особенно струнные...

Владимир Ашкенази дирижировал вдохновенно. При его хрупком физическом сложении, в нем нет и не может быть ничего статуарного, напротив, он бывает подвижен, как ртуть. Но это подвижность выдающегося артиста, я бы сказал – выдающегося солиста (не забудем о пианистической славе Ашкенази), он живет в каждом нюансе, в каждом мелодическом и ритмическом повороте, а вместе с тем владеет широким дирижерским дыханием, ясно ощущает масштаб дирижируемого. И гипнотически действует на оркестр и на слушателей «магия воздетых рук»: Ашкенази часто поднимает над головой обе руки, и это не может ощущаться иначе как распахнутость, как открытость, как безоглядная жажда музыки и восторженное преклонение перед нею.

Обе руки дирижера вздымаются вверх в последнем такте финала Седьмой симфонии... и зал взрывается овацией, криками энтузиазма; зал вскакивает на ноги. Еще до начала концерта я по профессиональной привычке всматривался в публику: много молодежи, много иностранцев, и, благодарение Богу, на месте еще и традиционная аудитория нашей Филармонии: достоинство, строгая воспитанность, вечерние костюмы... И в переполненном зале поднялись все без исключения. Забытое зрелище триумфа! Книги, живопись, театр, кинематограф – нет, их триумфам далеко до триумфа музыки и музыкантов в концертном зале! И думалось: Господи, значит, это возможно, значит, сердца наши живы, значит, душевные силы наши сохранны – если не прибывают, значит, в канун трагически светлого Дня Победы мы обращены к добру и красоте. Я поздравляю своих коллег – петербургских музыкантов, я радуюсь вместе с ними и как один из них: триумф первого фестивального концерта есть их заслуга, их взлет и, что бы ни происходило дальше, этого уже не отменить и не уменьшить.

Леонид Гаккель