«Невское время», 6 июля 1996

Афанасьев на «дороге философов»

Сойдя с парижского самолета, Валерий Афанасьев отправился в отель «Невский палас», где состоялась презентация «Дороги философов» – впервые изданного в русском переводе одного из его романов (написанных по-английски и по-французски).

Отвечая на вопросы собравшихся на церемонию, Валерий Павлович сказал, что в последнее время очень много занимался писательской работой, проводя ежедневно по 13–14 часов за письменным столом. Окончил восьмой по счету роман. По сравнению с этим каторжным трудом игра на рояле и дирижирование представляются ему отдыхом, которому он намерен через какое-то время предаться надолго. Клавирабенд в Большом зале Филармонии – один из немногих, данных им в течение последних месяцев.

Программу вечера составили четыре тетради фортепианных пьес Иоганнеса Брамса, созданных им незадолго до смерти, опусы № 116, 117, 118 и 119. Отдельные пьесы из них играются, но целиком весь грандиозный цикл не доводилось прежде слышать ни разу: наверное, он требует того полнейшего и долгого сосредоточения, на которое способны лишь немногие интерпретаторы.

Не схожие меж собой по духу и колориту звуковые картины проникнуты общим настроением печального расставания. Собираясь переписать для ближайшего друга всей своей жизни, Клары Шуман, ноты одной из пьес, по выражению Брамса, «кишащей диссонансами», он признается в письме: «Маленькая пьеса чрезвычайно меланхолична, и сказать о ней «играть очень медленно» – значит ничего не сказать. Каждый такт и каждую ноту надо играть замедляя, будто из каждой отдельной хочется напитаться меланхолией, а из означенных диссонансов – наслаждением и удовольствием». Это сумеречное настроение последних брамсовских сочинений глубоко чувствует Афанасьев. Для него стало уже традицией предпосылать исполнению концертной программы литературное эссе, которое мне хочется частично процитировать. «Музыка Брамса, – пишет Афанасьев, – словно японский сад, может быть ощущаема и внушаема через призму времен года. Осенью и зимой проникнуты его последние произведения. Темперамент Брамса не чужд индусам и Шопенгауэру, которые внесли ясность и покой в человеческое существование, обуздав тиранию управляющей нами воли. Постепенно Брамс гармонизирует страсти юных лет. С завидным совершенством расставляет он, как пешки, радости и горести, смерть и жизнь. Его бережливая, подчас неизбежная организация музыкальных элементов предвосхищает скупость Веберна. Меланхоличность его последних произведений, нередко воплощаемая осенним тембром кларнета, напоминает поэзию Хаусмана и Тютчева». Здесь и далее – множество художественных ассоциаций. Когда артист играл Брамса, их число удваивалось за счет музыкальных перекличек с прошлым и будущим. Вся Вселенная предстала в исполняемом цикле, и музыка, ее история – тоже.

«Взгляд престарелого Брамса, хранимый уцелевшими фотографиями, – замечает Афанасьев, – является в некотором смысле частью настроения, создаваемого его поздней музыкой. Это взгляд, удаляющийся от жизни». Можно было представить себе, что по мере развертывания фортепианного макрокосмоса холодный мрак будет сгущаться, станет нарастать отрешенность. Но пианист строил драматургию цикла по-иному. Первый из опусов, семь Фантазий, был сыгран с неожиданной для Афанасьева сдержанностью эмоций, в однотонной, графической манере. Чем дальше, тем теплее и ярче становились краски, сердечнее высказывания. Дни осени порою бывают так схожи с днями весны!

Характер общения Афанасьева с роялем неповторимо своеобразен – и его прикосновения к инструменту в паузах между пьесами, когда тот словно бы подпитывается от него невидимыми соками жизни, и взмах рук. Во всем этом нет позы, наигрыша. Все идет у него от индивидуального постижения музыки и в соединении с нею оказывает магическое воздействие на зал. О пианистическом мастерстве Афанасьева говорить нечего: слияние замысла и его осуществление было полным. У артистов такого ранга это предполагается само собой.

Михаил Бялик