«Час пик», 28 июня 1997

Погружение не знаю куда

25 июня. Большой зал

Концерт в Большом зале Филармонии, где выступал оркестр Мариинского театра под управлением Валерия Гергиева, априори являлся одним из центральных событий фестиваля. Ведь он знаменовался российской премьерой Альтового концерта Софии Губайдулиной, исполняемой знаменитым Юрием Башметом, которому он и посвящен. Первое исполнение сочинения столь авторитетного автора не может не вызвать интереса.

Малоплодотворно в данном случае обсуждать правомерность той или иной интерпретации опуса, которого никто ранее не видел и не слышал, поэтому мы должны с полным основанием допустить, что исполнение было совершенным, и говорить о музыке Губайдулиной. Концерт – минималистский опус, в котором есть одно замечательное тематическое звено и несколько находок в четвертитоновой технике.

Слушатель нередко в последние годы покидает залу со словами: «Слишком мало нот». Мне такое ощущение понятно, но отнюдь не близко. Мне нравится: разреженная ткань, упоение паузой, повтор однородных фигураций. Недавние работы Пярта, Сильвестрова, Кнайфеля, Канчели могут вызвать и недоумение – это дело вкуса. Концерт Губайдулиной вызывает подозрение. И нот здесь немало – мало за нотами. Иногда кажется – но не может быть – ничего. Медитацию, погружение не знаю куда легко симулировать, и если бы автором произведения значилась не чистейшая женщина, написавшая «Offertorium» и виолончельные этюды, а неведомый студент, то диагноз «шарлатанство» был бы поставлен публикой немедленно. София Асгатовна неустанно пишет произведения о вечном и божественном и, кажется, решая непосильные экзистенциальные вопросы, впала в самообман. Прекрасно, что есть люди, считающие иначе.

Произведения Бартока, прозвучавшие в том же концерте, исполняются у нас нечасто, тогда как Барток, видимо, один из самых «гергиевских» композиторов. Драматическая напряженность «Музыки для струнных, ударных и челесты», азартная одержимость финала «Чудесного мандарина» близки артистическому амплуа Валерия Гергиева. Поэтому, вероятно, столь убедительны его интерпретации.

26 июня. Большой зал

Юрий Темирканов и Заслуженный коллектив Академический оркестр Петербургской филармонии сыграли на фестивале всего один концерт, но что это был за концерт! Начался он с увертюры Берлиоза «Римский карнавал» – пиршества ярких красок, на котором в вихревом движении сальтареллы перед слушателями во всем своем блеске предстал филармонический оркестр. Неповторимый, узнаваемый с первых звуков тембр струнных, тончайшая нюансировка, абсолютный ансамбль с солистом сделали исполнение хрестоматийно-виртуозного Первого скрипичного концерта Бруха (солировала американская скрипачка Памела Франк) – выдающимся.

Темирканов, как и многие другие дирижеры, предпочитает играть с узким кругом солистов, причем в их выборе нередко деловые соображения преобладают над творческими. В данном случае сотрудничество с молодой исполнительницей, среди педагогов которой Исаак Стерн, оказалось плодотворным: Памелу Франк отличает не только прекрасный звук, но глубокая музыкантская культура и тонкий вкус. Дирижер же проявил присущую ему элегантность.

Открывшая второе отделение «Иберия» Дебюсси привела публику в восторг, подобный, вероятно, тому, который при первом прослушивании испытал от нее Мануэль де Фалья. Колористические находки, тончайшее мастерство звукописи великого француза были воплощены филармоническим оркестром вдохновенно, каждое из небольших, по-испански пряных соло деревянных духовых поражало поэтичностью. В «Иберии» и прозвучавшем затем «Вальсе» Равеля Юрий Темирканов продемонстрировал сильнейшие стороны своего удивительного дара: глубину и своеобразие слышания музыкальной ткани, абсолютное владение оркестром посредством предельно лаконичного жеста, безупречный вкус, ритмическую свободу и точность фразировки. Никаких надуманных, ничего не означающих фермат, никаких «придыханий» – чистота и четкость видения формы произведения. Тем больше действует на нас сотни раз слышанный «Вальс», с чудовищным блеском люстр и дыханием войны в спину. Тем убедительней звучит на бис отрешенно-трагичное Адажио из «Щелкунчика», лишенное и тени сентиментальности.

Актер, считали древние греки, не должен выказывать свое волнение. Тогда есть шанс, что взволнован будет зритель.

Константин Учитель