«Коммерсантъ», 29 ноября 1997

Джордж Крам: прыгнуть в прошлое и обратно сейчас очень легко

Джордж Крам отсчитывает свою музыкальную родословную от рубежа веков, в котором ему видится что-то мистическое: Дебюсси, Барток, Малер, Айвз – адресаты его восхищенных признаний в преемственности. В юности его здоровая психика выдержала, не сломавшись, сериальную идеологию, а радостный нигилизм Кейджа не вызвал желания подражать, обогатив ценными идеями. Тихо и мирно выращивал он свои звучания, слишком красивые, чтобы в их присутствии толковать об экспериментах и открытиях, хотя как раз этого в технике Крама вполне хватает. А вырастив, отдался их совершенствованию: сочинения 60-х и 80-х не обнаруживают решительных перемен, как и самое последнее произведение, продемонстрированное в записи, – Quest для гитары и ансамбля. С ДЖОРДЖЕМ КРАМОМ беседует корреспондент "Коммерсанта" ОЛЬГА Ъ-МАНУЛКИНА.

– Символика ваших сочинений настраивает на поиски за ними единой системы. Какова она?

– Нет, нет, это не система. Слишком соблазнительно было бы считать все это системой. Это другое: если я использую астрологию в "Макрокосмосе", это всего лишь мои личные ощущения символов Зодиака.

– Ориентальные обертоны вашей музыки связаны с личным опытом, путешествиями, внезапным откровением, подобно открытию Кейджем И-цзин?

– Вы знаете, многое из этой музыки я услышал уже в студенческие годы – в Штатах были прекрасные записи: корейская придворная музыка, гамелан, южноафриканская.

– Числовая символика, "музыка для глаз" в ваших партитурах – есть ли тут отсылка к Ренессансу и барокко?

– Прыгнуть в прошлое и обратно сейчас очень легко – старинная музыка связана с сегодняшней, я это чувствую. И мои современники поступают так же.

– Можно ли отнести ваше использование всей Вселенной в качестве подручного средства к разряду какого-нибудь "изма". Какое определение вы сами выбираете?

– Меня иногда называют символистом-трансценденталистом – не знаю, что это означает.

– Историю американской музыки продвигали пионеры – Айвз, Кауэлл, Кейдж. Ваша музыка отнюдь не революционна. Каково ваше отношение к этим смутьянам?

– Я обожаю Айвза. У Кейджа особенно люблю очаровательные ранние пьесы. Я бы не сказал, что меня волнует музыка Кейджа как таковая, но его идеи так или иначе оказывают влияние: например, использование инструментов, "произношение" старых форм, чувство времени.

Краткость Джорджа Крама несколько компенсировал ДЖЕЙМС ФРИМАН – пианист, основатель и руководитель Orchestra 2001.

– Что изменилось в отношениях с новой музыкой за десять лет существования Orchestra 2001?

– Американские композиторы осознали, что потеряют аудиторию, если не будут направлять усилия на то, чтобы ее привлечь – что, впрочем, не означает потакание вкусам публики. Музыка становится все менее сложной, все более доступной разной аудитории. Десятилетие нашего существования отчетливо это показывало. Вот пример: несколько лет назад Филадельфийский оркестр – один из лучших в Америке – заказал сочинение Милтону Бэббиту. Композитор назвал его "Просветленные ноты", намекая на "Просветленную ночь" Шенберга (ноты, однако, были отнюдь не просветленными). Оркестр пробовал сыграть пьесу с тремя дирижерами, и в конце концов она была признана неисполнимой. Но она не была неисполнимой, просто для большого оркестра самое трудное – найти репетиционное время. Мы сыграли эту вещь. Но она написана скорее в стиле семидесятых, нежели девяностых. И публика это чувствовала – то, что в определенном смысле это была не новая музыка, а старая.

– И как вы привлекаете публику?

– Я убежден, что современная музыка должна быть доступна всей аудитории, как Бетховен или Чайковский. Люди не должны бояться ее. Придя на концерт однажды, они могут прийти еще и еще. Мы делаем серию outreach projects – в разных общинах, для пожилых людей, для детей, приводим людей в зал бесплатно. И очень продуманно строим программу, включая хотя бы одну вещь, которая обязательно "зацепит" слушателя. Произведения Крама часто выполняют эту роль.

– Кого еще вы играете? Входят ли минималисты в число ваших авторов?

– Самую разную музыку. Минималистов также, но они и так слишком популярны в Америке, чтобы нуждаться в пропаганде. Лучший из них, думаю, Джон Адамс. Среди поколения 40-летних – Джеральд Левинсон, Джон Корильяно, Стивен Элберт, многие другие.

– Как финансируется ваш оркестр? Оказывают ли частные фонды какое-либо влияние, например, на репертуарную политику?

– Совсем не влияют. Может быть, только в одном смысле: я должен привлечь аудиторию. Если публики нет, на следующий год я не получу поддержки фондов. National Endowment for the Arts – государственная организация – в течение многих лет выполняла очень важную функцию. Не потому, что давала большие суммы денег – этого никогда не было. Но ее поддержка означала, что твое значение признается. Теперь политики в Вашингтоне действуют под влиянием таких людей, которые свели работу этой организации почти на нет. Раньше невозможно было бы представить, что поездка Джорджа Крама в Европу не получает государственной поддержки. А сейчас нас финансируют почти исключительно частные фонды, и я трачу много времени в поисках денег.

– Вы играете много музыки Джорджа Крама. Какое значение для вас имеет символика его сочинений?

– Я думаю, это просто музыка. Аллюзии неизбежно придут вам на память, когда вы ее слушаете. В конце "Древних голосов детей", например, – цитата из конца "Песни о земле" Малера. Или вторая часть "Музыки летнего вечера" называется "Скиталец" – каждый знает знаменитую фантазию Шуберта. При этом пьеса Крама не имеет никакого отношения к шубертовскому "Скитальцу", здесь нет цитаты, – но заголовок заставляет нас думать, что эта музыка связана с той, что была раньше. Как любая музыка. И с мифологией, и с религией, которая была раньше. Это взгляд на мир, который Крам всегда исповедовал.