«Невское время» № 8, 17 января 1998

Мравинский: десятилетие бессмертия

Великий дирижер скончался 19 января 1988 года. В своем творчестве он выразил суть трагедийной эпохи.

На концерты Мравинского ходили, как некогда на спектакли великих трагиков – испытать потрясение, пережить катарсис. Он представлял симфонии Чайковского, Бетховена, Брамса, Брукнера, Шостаковича – и огненное море страданий и борений разверзалось перед слушателями. Драмы личные были частью драм вселенских. Сочинения на извечную тему – протест против кабалы, тирании – воспринимались как первозданные, на ваших глазах рождающиеся. Каждый проецировал услышанное на собственную жизнь, на судьбы народа, и сознание, что нечто подобное переживали уже люди и поколения, облегчало боль. Опыт веков, запечатленный в музыке и свидетельствовавший, что зло всегда изживает себя, что оно конечно, поддерживал надежду, питал оптимизм. Пушкинское «служенье муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво» мало к кому относимо в такой же мере, как к Мравинскому. Высокий, до конца дней прямой и стройный, с гордым и суровым лицом пророка, он словно предназначен был стать моделью для скульпторов. Но даже талантливейшие из ваятелей не сумели передать необыкновенную красоту его пластики, одухотворенного музыкой движения юных, чутких рук. И едва заметный мягкий жест был исполнен сильной волей, укрощавшей, объединявшей, поощрявшей сотню музыкантских воль.

Полвека стоял Мравинский за пультом Филармонии, которая носит имя Д. Д. Шостаковича, имя бесконечно ему дорогое: конгениальное исполнение музыки нашего великого земляка было главной страстью дирижера и главной его заслугой перед историей. Выпестованный им Заслуженный коллектив республики академический симфонический оркестр и Мравинский были неразделимы. В молодые годы Евгений Александрович выступал и с другими оркестрами, но в последние десятилетия сосредоточился на работе только со своим. Концерты (программа чаще всего повторялась на следующий вечер) обычно происходили в последние числа месяца. Задолго, за много недель, месяцев, маэстро готовился к каждому из них, сначала мысленно или за роялем, продумывая, заново прослеживая и переживая исполнительскую концепцию сочинений, даже многократно игранных. Потом начинался репетиционный период, когда внутреннее слышание музыки преобразовывалось в ее реальное звучание. Ни на какие компромиссы при этом Мравинский не шел, добиваясь абсолютной адекватности замысла и воплощения. Это был очень трудный, порой мучительный, но одновременно счастливый процесс. Величайшее совершенство, которого достигал мастер, было выражением его преклонения перед композиторами-классиками, перед искусством, перед людьми, перед высшей силой, которым он служил своим творчеством.

Высоко вознесенный и подло, низко обижаемый в своей стране, он был высоко чтим во всем культурном мире. Когда-то в польском журнале я прочел интервью с Караяном. На вопрос о том, кого он ценит из своих коллег, бессмертный назвал одно лишь имя – Мравинского. Вспоминаю скромную удовлетворенную улыбку Евгения Александровича, когда я рассказал ему об этом.

Великого русского дирижера помнят и сегодня. В Японии существует Общество имени Мравинского, в Америке издана огромная серия компакт-дисков с его записями. Ну а мы, кому выпало быть его современниками и соплеменниками, храним светлую память о нем глубоко в сердце. Нынче иные времена, иной стиль артистической жизни. В мире и у нас немало замечательных музыкантов. Искусство не умерло и, вопреки всем трудностям, не умрет. Но никогда не будет уже Шостаковича, Мравинского, Рихтера. Есть и будут другие.

Михаил Бялик