«Невское время», 17 января 2001

И все же – Рождественский, и все же – Шостакович!

Проведенный Юрием Темиркановым во второй раз международный зимний фестиваль «Площадь искусств» оказался, по мнению критиков и публики, несравнимо удачнее прошлогоднего. Происходившие на нем события объединялись естественно возникшей концепцией: на переломе столетий оглянуться и заново оценить лучшее в искусстве минувшего века. Исполнение в Филармонии множества замечательных музыкальных творений дополнялось выставкой Казимира Малевича в Русском музее. На фестивальном небосводе блистали, как и положено на празднике такого ранга, светила первой величины: Юрий Темирканов, Валерий Гергиев, Александр Дмитриев, Наталия Гутман, Юрий Башмет, Евгений Кисин и недавно взошедшие юные звезды Илья Грингольц, Полина Осетинская, Александр Могилевский, Петр Лаул, Туган Сохиев, ставший для нас радостным открытием китайский пианист Ланг Ланг.

Но если задаться вопросом, кто из артистов и что из протяженной звуковой панорамы произвело самое сильное впечатление, ответить придется: Геннадий Рождественский с Четвертой симфонией Шостаковича в последнем фестивальном концерте. Именно это гениальное творение более чем все иные достойно именоваться музыкальным памятником ХХ столетию. Его интерпретация заслуженным коллективом России Академическим симфоническим оркестром Санкт-Петербургской государственной филармонии имени Д. Д. Шостаковича под управлением маститого дирижера была потрясающей.

Удивительным образом совпали судьба и смысл многострадального сочинения. И. Д. Гликман во вступительной статье книги «Письма к другу» обстоятельно описывает происходившие на его глазах события осени 1936 года, когда маэстро Фриц Штидри, возглавлявший в ту пору филармонический оркестр, готовил первое исполнение Четвертой. На одну из репетиций явились представители власти и передали ее требование: композитор сам должен отменить премьеру под нелепым предлогом, что его, дескать, не устраивает дирижер... Долгих четверть века пролежала неозвученной партитура симфонии, постоянно подвергаясь обвинениям в формализме со стороны не слышавших ее критиков. Лишь на излете хрущевской оттепели, в 1961 году, она по инициативе Кирилла Кондрашина обрела жизнь на концертной эстраде. Поразительно: накануне рокового 1937 года, когда почти все коллеги Шостаковича еще пребывали в состоянии революционной эйфории, он, которому не было тридцати, провидел уже трагедийное будущее родного народа и мира. Удивительным образом скорбное, исповедальное соединяется в этой музыке с сатирическим, гротесковым, выражение нечеловеческого страдания с гневным изображением сил зла, насилия, разрушения.

Принято считать, что в циклопического, малеровского размера симфонии молодому автору не удалось быть на всем ее протяжении равно выразительным. Но в прочтении ее Рождественским длинноты не ощущались, каждый эпизод казался не просто уместным, но драматургически необходимым, а гигантское целое предстало стройным и соразмерным.

В прежние времена, при Мравинском, Геннадий Николаевич, вместе с ним и без него выезжал во главе заслуженного коллектива на самые ответственные зарубежные гастроли, и в Ленинграде сотрудничал с оркестром постоянно. Потом без всякой сколько-нибудь существенной причины все оборвалось. Рождественский не дирижировал нашим оркестром с 1982 года. Как много потеряли питерские музыканты и слушатели! И вот «блудный отец» (как известно, возглавляющий с недавних пор в столице Большой театр) возвратился. Состав оркестрантов изменился, большинство встретилось с выдающимся музыкантом впервые и было, как это происходило и раньше, покорено им. Следует заметить, что и Рождественский стал в чем-то другим. Когда-то он славился умением быстро и легко достигать художественного эффекта (не всегда, правда, стабильно высокого) при минимуме репетиций. Нынче же он работал с оркестром долго, основательно, методично. Инструменталисты, не знавшие его, прониклись к нему почтением после того, как в нотных партиях, по которым играли много раз, он обнаружил на слух не замеченные другими дирижерами ошибки. Каждая звуковая деталь была выверена, образный смысл музыки благодаря метким словесным характеристикам и не менее точному языку дирижерских жестов предельно прояснены. У Шостаковича, подобно Бетховену, все оказалось сущностным, не было инструментальных голосов необязательных, которыми можно было бы пренебречь. Все получилось на редкость серьезно, содержательно. В игре не было обычной при исполнении этой симфонии торопливости, Рождественский не старался предвосхитить кульминации, когда же, исподволь вызревая, они наступали, на зал обрушивался шквал такого физического и духовного напряжения, что дыхание спирало. Какой запас художественного качества, как оказалось, существует еще у нашего оркестра!

Симфония прозвучала во втором отделении вечера, а его первое отделение составил Фортепианный концерт Альфреда Шнитке, созданный и впервые исполненный в 1979 году в Ленинграде. Солировавшая на этот раз замечательная пианистка Виктория Постникова и Рождественский интерпретировали опус, как показалось, более камерно, нежели другие исполнители, сосредоточенно погружаясь в чуть призрачный мир наполняющих его музыкальных воспоминаний-аллюзий, полно выявляя упрятанные в звуковой ткани красоты. Это также было музицирование высокого класса.

Мне хочется, воспользовавшись случаем, хотя бы вкратце высказать впечатления еще об одном, предфинальном фестивальном вечере, состоявшемся накануне. В Малом зале Филармонии пианист Петр Лаул представил публике программу под названием «Фортепианная миниатюра ХХ века», которая, хотя охватывала она, по существу, лишь первую половину столетия, оказалась на редкость насыщенной и многообразной: в ней поместились сочинения 17 авторов из разных стран! Несколько лет назад «НВ» писало о впервые выступившем Лауле как о надежде питерской пианистической школы. Я сравнил его тогда по внешнему облику, обаянию и мощи удара (по клавишам) с юным микеланджеловским Давидом. Ныне молодой артист вступил в пору побед, коими увенчалось его участие в нескольких международных конкурсах. Последний – имени Скрябина в Москве. Как лауреат этого состязания он совершил успешное турне по Америке.

У Пети – счастливая способность находить «изюминку», схватывать главное, неповторимое в каждом произведении. Его игра пленяет естественностью. У него красивый, богатый тембровыми градациями звук, более разнообразный, впрочем, в piano, нежели в forte. Очень хорошо передает он скрябинское – бестелесность, фантасмагоричность, полетность, неожиданно обнаруживая их и у Шенберга или Мессиана. Излучающий радость творчества, Лаул принадлежит к тем сформировавшимся в ХХ веке артистам, для которых ареной – надеюсь, счастливой и надолго, – станет столетие ХХI.

Михаил Бялик