«Невское время», 16 февраля 2001

«Проглоченный» Бродский

Намерение-то, несомненно, было благое – саксофон плюс или, если угодно, Бродский плюс (плюс все тот же саксофон, разумеется). А ежели кто забыл, какая дорога бывает вымощена благими намерениями, мог прийти вчера в Филармонию на «Концерт для голоса и саксофона», где голос принадлежал Михаилу Козакову, а саксофон – Игорю Бутману.

Игорь Бутман, стало быть, играл на саксофоне, а когда замолкал – Михаил Козаков тут же читал стихи Бродского, потом они опять менялись. Зал был полон, в проходах шагу не ступить, колонны густо облеплены любителями стихов и музыки, страстно внимавшими прекрасному. Я тоже тихо сползала по одной из колонн, крепости слабеющим ногам прибавляло только одно: тайная радость, что Иосиф Александрович не слышит происходящего на сцене.

Нет, саксофон звучал замечательно. Да и чтец старался вовсю – он и степ танцевал, и пел в микрофон «Рождественский романс», и картинно указывал пальцем, где находится звезда, и наглядно представлял старца Симеона, благоговейно держащего на руках младенца Христа, и громыхал голосом на слове «Ирод», и, прочтя интригующий зачин «В деревне Бог живет не по углам...», изо всех сил старался растолковать слушателям, где же Он живет, изображая и пламя, и пар, и «вечный недолет», устраиваемый высшими силами «обходчику, стреляющему в утку». И пиджак был вовремя снимаем и набрасываем на спинку стула, и кепарик подобран такой «бродский» – в общем, школа актерского мастерства мощная, вот только стихи...

Всех, наверное, в детстве ставили на стул и учили читать с выражением: «Однажды в студёную зимнюю пору / Я из лесу вышел...». То есть ничего против я не имею, равно как и против «Дяди Степы» или «Мухи-цокотухи». Я даже подозреваю (хоть и не уверена), что «Бородино» допускает такое актерское чтение, но Ахматова, но Мандельштам, но Бродский... да мало ли кто из поэтов перевернулся бы в гробу, услышав, как его стихи рассказывают.

Поэзию нельзя рассказывать. Старательный рассказчик, следя за смыслом, плюет на то незначительное, по его мнению, обстоятельство, где поэту угодно было закончить строку, – он (рассказчик) обрывает ее, где считает нужным сделать ударение, и продолжает, не соблюдая метрических пауз. Смысл – его божество, а божество стихотворения – музыка, заключенная внутри, ее-то рассказчик своим искусным чтением и убивает.

Стихи Бродского были разделаны, выпотрошены, нафаршированы актерскими приемами, сервированы руладами саксофона, поданы ryрманам от культуры – и проглочены. А чего, собственно, жевать-то – напрягаться, книжку раскрывать, когда тут тебе и люстры сверкают, и все в лучшем виде. Слов-то, положим, почти не разобрать, если стихов наизусть не знаешь, все-таки зал, видать, для таких дел не приспособлен, зато сподобились, причастились. Вот так и уходит жизнь из самых живых стихов, втиснутых в джентльменский набор культурного гражданина.

Был когда-то такой спектакль «Зримая песня», где выпускники Театрального института показывали песни: «Жил-был Анри Четвертый», «На далеком севере ходит рыба-кит» – ужасно милое, говорят, представление. А то, что со стихами Бродского нельзя, как с песенкой про веселого короля, это мы, может быть, и поймем когда-нибудь. Но, похоже, не скоро...

Татьяна Вольтская