«Санкт-Петербургские ведомости», 20 июня 2001

Одна рука – от сердца, другая – от ума...

Байки Александра Дмитриева

Как снаряд прыгуна с шестом, так и дирижерская палочка этого маэстро тоже выточена из гибкого фибергласа, словно это необходимо ему, чтобы достигать на концерте высокой творческой планки.

На репетициях я не шучу с музыкантами, потому что знаю: они меня всегда перешутят. Ведь их сто, а я один. Думаю, именно в оркестре родилось множество анекдотов про нашего брата. Вот хотя бы такой. Кто-то из больших дирижеров, выходя к оркестру, всегда клал перед собой какую-то записочку. Все были заинтригованы ее содержанием. После смерти маэстро бумажку нашли в кармане фрака. И прочли следующее: «Первые скрипки – налево, виолончели – направо».

Мой отец, игравший на большом барабане в оркестре Мравинского, говорил мне, что даже по тому, как дирижер идет к пульту, оркестранты уже знают – кто кем сегодня будет управлять. По поводу Мравинского ни у кого такой мысли не возникало. Не распространялся на него и афоризм: «Надо держать не голову в партитуре, а партитуру в голове». Для меня всегда было загадкой, почему Евгений Александрович, помня каждую ноту, все же «держал голову в партитуре». Она всегда лежала перед ним на пульте, даже если он в сотый раз играл Пятую симфонию Шостаковича. Когда я был стажером у Мравинского, он учил меня главному: всегда точно следовать за мыслью композитора и не позволять отсебятины. Диктатором же он стал, наверное, потому, что пришел к руководству оркестром в 1938 году. Время было такое, диктаторское. А оркестр – это ведь слепок общества, государство в миниатюре. Другого быть не могло.

Мравинского, очень большого и сухощавого, я помню еще по годам эвакуации в Новосибирске, где жил тогда наш оркестр. Мы, ленинградские мальчишки, оказавшись в Сибири, считали себя призванными на войну. Делились на «наших» и «фрицев», кидались бутылками, заменявшими нам гранаты. Память о тех жестоких играх врезалась в меня в прямом смысле слова: однажды осколок бутылочного стекла угодил мне в глаз... В те годы я начал играть на скрипке. Ойстрах из меня не получился, но скрипка очень помогла мне в понимании тонкостей игры на струнных инструментах.

Скрипачи – это музыкальная каста. Они во все времена могли напомнить о своей избранности. В этой связи я не без некоторого содрогания вспоминаю год, когда женился Гидон Кремер. В том 1978-м Госконцерт, который был нашим единственным импресарио, организовал нам гастроли в Тулузе с оркестром «Капитоль». Концерт был назначен на субботу, а в понедельник я уже начал репетировать. Гидон должен был присоединиться к нам в пятницу. Но он почему-то не приехал.

Звоним в Госконцерт, там ничего не знают. В Тулузе началась легкая паника. Французы на всякий случай стали подыскивать дублера. Не объявился Кремер и утром в субботу. В последний момент администрации зала удалось договориться со скрипачом из Израиля. Но появиться он мог только к самому концерту. Вечером меня попросили начать чуть позже, когда скрипач уже будет подъезжать к залу. Наконец, я вышел к оркестру, и мы сыграли «Трагическую увертюру» Брамса. Лишь после этого за кулисами я увидел скрипача, с которым должен был выступать. Мы только успели пожать друг другу руки. Фамилия его была мне незнакома, и я не запомнил, с кем именно вышел на сцену и продирижировал Скрипичным концертом Брамса.

Что же случилось с Кремером? – спросите вы. Оказалось, он женился и как новоиспеченный муж захотел отправиться во Францию семейным дуэтом. В те времена с женами за границу выехать было сложно. Если бы Гидону было лет 70, он бы мог написать в Министерство культуры заявление о том, что неважно себя чувствует и по состоянию здоровья нуждается в уходе. Только тогда жену в виде исключения могли бы выпустить. А вот медовый месяц в разряд уважительных причин явно не попадал, и Кремеру в его просьбе было отказано. В ответ на отказ скрипач остался дома.

К счастью, вслед за «Трагической увертюрой» Брамса трагического скрипичного концерта не последовало. Все прошло нормально. Когда раздались аплодисменты, я жестом пригласил музыкантов подняться. Но они остались сидеть и постукивали смычками о пюпитры, подчеркнув тем самым, что отдают должное моему самообладанию. А человек семь или восемь из оркестра даже пришли на вокзал проводить меня.

Вот уже больше четырех десятков лет я не расстаюсь с дирижерской палочкой. (За исключением одного случая, когда на концерте она выскользнула у меня из рук и улетела в зал. И слушатели ее не вернули, как на стадионе иногда не возвращают улетевший на трибуну мяч.) С палочкой мне легче общаться с оркестром. Да и руки дирижера несут разную информацию. Считается, что правая рука, вооруженная палочкой, идет от ума, а левая - от сердца. Исключение составляют такие дирижеры, как Пааво Берглунд. Он – левша, и, следовательно, от ума у него идет левая рука.

Мне удобней обходиться без партитуры, обращаясь к каждому музыканту. Впрочем, это дело сугубо личное. К примеру, Караян дирижировал с закрытыми глазами - и это нисколько не мешало его общению с оркестром. Громкую славу о себе как о дирижере оставил Рихард Штраус. Благодаря старой киносъемке мне довелось увидеть, как он дирижирует своим сочинением «Тиль Уленшпигель». Увы, меня ждало разочарование. Ничего от ореола великого дирижера пленка не сохранила. Каменное лицо маэстро никак не гармонировало с его музыкой, искрящейся бурным весельем. Хотя не исключаю, что его сковала кинокамера.

А вот с другим Штраусом – Иоганном мне вспоминается забавная история из тех времен, когда я руководил оркестром Карельского радио и телевидения. Ко мне в Петрозаводск часто приезжал мой учитель Николай Семенович Рабинович, благодаря которому я, уже получив два консерваторских диплома, занялся еще и симфоническим дирижированием. Как-то профессор решил развлечь слушателей Штраусианой. В тот день заболел наш ударник, игравший на тарелках. Заменить его было некем, и пришлось за тарелки взяться мне. В польке «Гром и молния» был очень ответственный сольный удар. И как я ни старался, но по неопытности ударил невпопад. Николай Семенович замечательно на это среагировал: он повернулся ко мне и приложил палец ко лбу. Так что даже с тарелками в руках дирижеру побывать в шкуре оркестранта очень даже полезно.

Однако ударники среди музыкантов гораздо реже оказываются мишенью для шуток, чем альтисты. Вот уж кому достается! Нередко их называют неудавшимися скрипачами. И на этот счет я вспомнил такой сюжет из сборника анекдотов, который привез из Вены.

Уже немолодой альтист сидел на последнем пульте в провинциальном оркестре и тихо проклинал свою неудавшуюся карьеру. Однажды его жалобы услышала фея. Она явилась к нему и предложила исполнить три его желания. Альтист подумал и пожелал играть процентов на 8 лучше, чем сейчас. Фея позвонила в серебряный колокольчик – и на другой день музыкант уже был концертмейстером группы альтов. Через некоторое время он стал мечтать о большем и попросил фею еще процентов на 10 улучшить его игру. И вот он уже – концертмейстер альтов в оркестре Берлинской филармонии. Некоторое время он счастлив. Но потом вновь призывает фею: ему хочется играть еще лучше. Звенит колокольчик – и он видит себя в том же провинциальном оркестре. Но уже – в группе вторых скрипок!..

А если бы фея прилетела ко мне, я бы попросил ее сделать так, чтобы мои лучшие музыканты не уходили в оркестры, где им платят гораздо больше. Понимаю, что в сравнении с тем альтистом я слишком дерзок в своих мечтах: ведь, чтобы осуществить их, фее пришлось бы переквалифицироваться в министра финансов.

Автограф взял
Олег Сердобольский