«Смена», 26 ноября 2002

Лиана Исакадзе: «Наша музыка – самое алогичное, что может быть»

Ноябрь ознаменовался в филармонической жизни приездом любимицы петербургской публики – скрипачки Лианы Исакадзе, после распада Советского Союза обосновавшейся в Германии. На сей раз она дала два концерта – с темиркановским оркестром и дирижером Николаем Алексеевым в Большом зале Филармонии и с пианистом Владимирам Мищуком – в Малом.

А также встретилась с корреспондентом «Смены» Надеждой Маркарян.

– Известно, что в искусстве вокалиста ценятся, прежде всего, красота тембра и бесконечность кантилены, не имеющей «швов» в виде дыхания и переходов. А что определяет неповторимость скрипача?

– Я и скрипку приравниваю к голосу. Она поет – должна петь, иначе зачем? Но каждый человек выражает через инструмент свою собственную личность. Поэтому у многих скрипка не поет, зато они умственно очень интересно интерпретируют сочинение. Лично я, как грузинка, не петь не могу. Просто поет все внутри и хочется донести это через инструмент. Но есть сочинения, в которых петь не надо, – они создают другой образ. Например, Шенберг – там не попоешь. Инструмент – это способ выражения всей жизни. И в этой жизни надо быть правдивой. Искренней. Сейчас как-то не очень принято об этом говорить, искренность вроде даже не приветствуется. Но музыканта без нее не получится. Я бескомпромиссно ищу в музыке правду. Композиторскую и свою.

– А откуда в вашей игре берется такое море тембровых оттенков?

– Жизнь ведь не однотонная, она очень разнообразная. Я всегда помню философский рассказ Вольтера. Один человек обратился к Богу и спросил его, где истина и что это такое. Бог вынул большое колесо, на которое был навешан миллион разноцветных лент и на каждой ленте написана какая-то истина. Все истины были собраны, в том числе и противоположные. Все правды. И тогда Бог взял и закрутил это колесо. От кручения все цвета превратились в один белый цвет. И Бог сказал: «Вот это и есть истина». То есть, я хочу сказать, истина содержит в себе всю жизнь. Миллион всего. А музыка – это выражение всей жизни. И я стараюсь, я просто вижу в каждой фразе смысл, в каждой ноте – слово.

– Как вы думаете, что из происходящего сегодня – прежде всего в музыкальном исполнительстве – не понравилось бы вашему учителю Давиду Ойстраху?

– Мне кажется, я это знаю: то, что все больше появляется исполнителей, которые играют как автоматы. Техника идет вперед, развивается, технические приоритеты выходят на первый план – в жизни. Также и среди музыкантов становится больше рационализма. А этот рационализм – страшно губительная вещь для человека искусства. Ведь наше искусство, музыка – самое алогичное, что может быть. И в этом его логичность. Этого не надо забывать. А забывается. И это не понравилось бы Ойстраху. Сто процентов – не понравилось бы.

– Процесс этот нельзя остановить или в какой-то момент старые ценности вернутся?

– В этом процессе мне видится та же достоевщина. До конца доходит человек – потом обрыв, и тогда начинается новая духовная жизнь. Я думаю, мы уже подходим к пределу, к обрыву, и на этом фоне как раз много появляется молодых людей (я вижу их на своих мастер-классах), которые задают себе вопрос: куда мы идем? И видят, что идем мы по гибельному пути.

– Когда вы даете мастер-классы, какие задачи вы ставите перед собой? Ведь это – компромиссная форма обучения. Чему вообще можно научить на мастер-классах?

– Вот вы сказали – компромиссная форма. У меня не получается компромиссная – я даю все до конца. Но я не обучаю игре на скрипке. Я выбираю людей, и, если приходит кто-то, кто не владеет еще инструментом, я ему просто отказываю. Я могу заниматься только с теми, кто уже является скрипачом. Это значит, что мы не уделяем времени технологическим, ремесленным проблемам. Как правило, отсутствует у моих учеников живое дыхание. Есть та самая техника, о которой говорилось, но нет жизни техники. И вот я помогаю обрести эту жизнь. Никогда не экономлю, ничего не скрываю – до конца выдаю все тайны, которые у нас есть. Хотя обычно тайн не выдают.

– Вы – один из немногих исполнителей, которые пытаются в музыке найти смешное, юмористическое. Но все-таки академический инструмент и комизм – сочетание довольно необычное. Чем объяснить вашу неистребимую тягу к музыкальной шутке?

– Ну, во-первых, есть сочинения, которые называются «скерцо», – это уже шутка. Во-вторых, я хочу вспомнить Андрея Белого, который учился у Рудольфа Штайнера и писал о нем. А Штайнер – выдающийся антропософ, невероятно мудрый человек. Так вот Рудольф Штайнер, как пишет Андрей Белый, страшно любил смеяться, шутить, и он говорил, что умение ценить юмор – признак самой большой мудрости. Я не хочу сказать, что я – мудрый человек. Нет, я многого не понимаю, что происходит, в том числе и во мне. Но я вижу немало смешного даже в трагических ситуациях. Это, между прочим, завещано нам Моцартом. Самим Моцартом – он же весь трагизм мира превратил в юмор.

Надежда Маркарян