«Вечерний Петербург», 16 марта 2005

Елизавета Леонская:
Два шага до Рихтера

Она была в долгой дружбе со Святославом Рихтером. Иосиф Бродский посвящал ей стихи. Елизавету Леонскую в последние годы в Петербурге слышат чаще. Большую часть времени прославленная пианистка проводит в Европе, поскольку главный город ее обитания – Вена. Она сыграет в Большом зале Филармонии 20 марта – в день 90-летия Святослава Теофиловича Рихтера, учителя и друга. С Елизаветой Леонской беседует Владимир Дудин.

– Вы родом из эпохи «небожителей» – Рихтера, Ойстраха, Гилельса...

– Когда я вспоминаю, что составляло наши концертные будни после лекционных часов в Московской консерватории, всегда удивляюсь. Игру великих мы воспринимали тогда как саму собой разумеющуюся, быть может, даже не умели ценить. Нам казалось, что мы сами можем сделать еще два шага и оказаться рядом с ними – на Олимпе.

– Эта эпоха закончилась?

– Просто сегодня перед нами – другие индивидуальности. Одним из кумиров моей молодости был Кирилл Кондрашин. Но Юрий Темирканов и Валерий Гергиев разве меньшие мастера? Совсем нет. И может быть, даже большие.

– Еще одним небожителем, с которым вас связывала недолгая дружба, был Иосиф Бродский. Он даже оставил вам посвящение – стихотворение «Багатель» из цикла «Урания»...

– Это произошло в Нью-Йорке. В моей памяти Иосиф остался добрейшим человеком с огненным сердцем. Но мне было трудно с ним общаться, потому что ощущение величия гения очень сковывало. Он называл меня просто – Лизка. Мы были соседями по домам. Он ничего из себя не изображал – наоборот, был обыкновенным в общении с теми, кто был ему приятен и кому доверял. Кто мог знать, что вот это четверостишие насчет Чайковского Петра Ильича было сочинено им во время нашей последней встречи за день до его смерти:

Стихи дарю Елизавете.
Прошу простить меня за эти
Стихи – как я, в душе рыча,
Петра простил ей Ильича..

– Советское общество в силу системы было очень закрытым. Но и тогда тоже кого-то как-то проталкивали, протаскивали. Но те, кого старались протащить, все равно выделялись своим уровнем. Сегодня средний, или «общий», уровень очень повысился. Поэтому все стало гораздо сложнее. Сейчас к тому же активно действует сеть менеджеров. В Европе у меня складывается ощущение, что борьба за концерты – это борьба менеджеров, их офисов за свое выживание. А уже о том, чтобы там кто-то понимал, какой артист должен нести, так сказать, правду в народ, речи нет. Хотя публика сердцем ощущает, кому верить.

– В вашей пианистической генеалогии Святослав Рихтер занимает важное место?

– На протяжении нескольких лет я много бывала в доме Рихтера. Мне посчастливилось с ним играть. И эти встречи на меня произвели, несомненно, огромное впечатление. Личность Святослава Теофиловича была настолько сильной, что была способна затмевать абсолютно все, что было рядом с ней. Мне казалось, что вот этот луч и есть путь моей жизни, то есть не жизни, а моего развития. В эту сторону я и пошла.

– В чем заключалась миссия Рихтера?

– Святослав Рихтер был великим интерпретатором. Публика забывала про инструмент – фортепиано, когда он играл. Своим примером он раскрывал особенности русской фортепианной школы – очень строгой, но не догматической, развивавшей прежде всего индивидуальность, школы, позволявшей стать свободным.

– А у вас есть ученики?

– Нет, я не преподаю, только иногда даю мастер-классы. Мне этот консерваторский социум немного чужд – все эти экзамены, вся эта дипломатия. Традиция – вещь живая. Как только она становится повторением, то превращается в академизм и омертвевает.