«100% Красный», 17.06–09.07 2005

Звезды в июне

Слово «звезда» входило в официальный титул ассирийских царей и глав некоторых мистических орденов. В наши дни титул «звезда» узурпирован деятелями шоу–бизнеса, конечно же, музыкантами.

Ни одна узурпация не остается без последствий; так, музыкант, ринувшись в звезды, начинает переживать нечто вроде звездной эволюции: формируется в итоге сжатия газо-пылевой туманности, вырабатывает прямо-таки термоядерную энергию, раздувается в красного гиганта. С иными случается коллапс, – тогда они превращаются в черные дыры. Собравшись под кровлей петербургской филармонии в начале лета, группа звезд приобретает наименование «июньских».

Открытие «Июньских звезд» ознаменуется концертом Владимира Ашкенази и Александра Гиндина. Оба – пианисты, но не следует думать, что фестиваль начнется с программы «в четыре руки». Нет, оркестр будет – симфонический и даже Заслуженный (наш ЗКР); Ашкенази за пультом. Гиндин за роялем, – но не постоянно. Отзвучит Первый концерт Шопена, и Гиндин, сыграв одну-две пьесы на бис, скроется за кулисами, после чего Ашкенази останется один на один с оркестром, дабы исполнить «Павану на смерть Инфанты» и «Вальс» Равеля. Вещи приятнейшие, благозвучнейшие, – но Павана, самим автором переделанная из рояльной пьесы в своего рода оркестровую поэму, звучит у нас почему-то редко. С тех пор, как маэстро Ашкенази освоил дирижерскую профессию (70-е годы), он руководит и управляет все больше заграничными оркестрами. Делает он это чисто по-европейски: вдаваясь в изыскания из области «истории и стиля» (чуть ли не в аутентизм), маэстро очень трезво оценивает психологию и привычки артистов современных больших оркестров. Но Ашкенази сохраняет специфический московский шарм: cool+радушие. Отменное сочетание именно для названных композиций Равеля: и импрессионистские звучности будут выделаны с хайфайным лоском, и донесется до нас обаяние опереточного романтизма, присущее этой музыке. Гиндин, будучи еще в газо-пылевом состоянии (в 13–летнем возрасте), показал нескольким странам мира, что с термоядом у него все в порядке – так и пышет. Как-то этот стабильный термояд будет смотреться в сдержанном красном сиянии гиганта за пультом?

Звезды, кстати, бывают двойные. Йо-Йо Ма много лет украшал небосвод в паре с Макферрином. Но Бобби – не единственный звездный компаньон первой виолончели современности. Почти столь же удачно первая виолончель украшает небосвод в паре с пианистом Эммануэлем Аксом. Во всяком случае, более успешных дисков камерного жанра (как минимум в плане наград «Грэмми» обоймами и т. п.), чем записи Йо и Акса, в природе не сыщется. Акс, правда, приедет к нам в одиночестве, исполнит сольную бетховенско-шопеновскую программу (24 июня), а затем соединится с гигантом петербургского дирижирования Юрием Темиркановым ради исполнения Второго концерта Брамса (26 июня). Любопытно сопоставление Темирканова и Акса... Бывают такие двойные звездные системы: одно светило круглое и красное (как Темирканов), другое плоское и белое (как Акс). Эстета экстремальнее, чем Акс, еще поди поищи среди нынешних пианистов. Таким звуком, как у него, можно играть и джаз (только самый манерный, как Лусье, но в квадрате), и Лигети. Холодный, какой-то иронично-пронзительный звук. А уж если Акс берется за хитовую классику (он все время за нее берется), то неожиданных поворотцев будет уйма, – не узнаешь ни Бетховена, ни Рахманинова, ни своих. И все – с полуулыбкой виртуоза: мол, я, вообще-то, круто выигрываю всякую технику (пассажи, трели и проч.), а трактовка ненапряжно выходит такая оригинальная.

Кшиштоф Пендерецкий – из тех звезд, которые указывают путь. Когда-то он воссиял над полюсом сонористики, и, увлеченные его лучами, тысячи композиторов пошли на север (как говаривал один персонаж «Маугли»). Пошли, чтобы месить сонорные массы, как полярники месят непроходимые снега. Но какая-то оттепель случилась в душе пана Кшиштофа, и от суровых сонорных льдов он обратил взор к благодатному ХIХ веку, в музыке его закапала капель, разлились талые воды... И в водах этих отразился облик композитора-мыслителя, радеющего как о судьбах человечества, так и о персональной судьбе человека. Один из знаковых плодов этого радения – Te Deum, сочинение глубоко философское. Под управлением автора он прозвучит в одной программе с Те Deum'ом другого композитора-мыслителя – Антона Брукнера (29 июня).

Неэме Ярви – единственная во всей программе дипломированная звезда (знаменитый эстонский дирижер награжден орденом Северной звезды II степени). Звезда воистину северная, можно сказать, нордическая. Суровый и выдержанный блюститель традиций, эдакий балтийский Мравинский. А вот программа, с которой дирижер выступит на фестивале, экзотична, как, допустим, авокадо, маракуйя или какой-нибудь иной плод южных стран. Нет, конечно, Третья симфония Рахманинова (30 июня) и Россини с Моцартом (3 июля) – это вполне по-нашему, по-северозападному. Впрочем, и экзотика тоже наша – в качестве северозападной маракуйи выступают пять (пять!) сюит из «Болта» (есть такой балет у Шостаковича). Две последние – 30.6, три первые – 3.7.

Вопрос: следует ли считать пианиста Валерия Кулешова и дирижера Александра Дмитриева июньскими звездами, если они выступают, закрывая фестиваль, в июле? А вот потянет ли Кулешов два забойных концерта (№ 1 Чайковского и № 3 Рахманинова) в одном выступлении – это не вопрос. Потянет, конечно. Когда Кулешов взошел на свод (тот самый, небо–), не только списав с пластинки виртуозные транскрипции Горовица, но и сыграв их в жутком темпе, все педагоги отечественных десятилеток закатили глаза, воздели руки, а некоторые даже впали в обморочное состояние. И все хором сказали: техника техникой, а музыкальности никакой. Неправда, Кулешов весьма глубокий музыкант. Не говоря уже о Дмитриеве.

Роман Рудица