«Time Out Петербург» № 1–2 (82–83), 2–29 января 2006

Каменотесы

Борис Филановский о Шостаковиче в исполнении Хворостовского и Темирканова

Как у всякого большого вокалиста, у Дмитрия Хворостовского есть своя публика. Она обожает не только его голос и репертуар, но и сценический имидж вечно молодого человека, умудренного жизнью: благородная седина и несколько страдальческая манера пения. Хворостовский – универсальный певец. Не по музыкальным пристрастиям – они достаточно традиционны и надежны: белькантовые оперные арии, русская классика, русские же народные песни, Свиридов, Шостакович, – но по своему певческому модусу. Вырастив в себе большой оперный инструмент, он так выделал и разнообразил его, что равно убедительно выходит петь с оркестром и отоваривает немецкую Lied. Вот в этот раз и можно будет прочувствовать силу универсализма Хворостовского, который помнит про камерную премудрость, даже перекрывая сотню инструментов. Сюита Шостаковича на стихи Микеланджело Буонарроти (в переводах Абрама Эфроса) – вещь камерная, оригинал с фортепиано. Но через нее проступает большой и поздний стиль, который так и просится на оркестр, в просторный зал, к тысячной аудитории. Не зря Шостакович вскоре оркестровал эту вещь. Про скрижали Моисеевы как-то сказали: мол, чего так мало заповедей? – а вы пробовали выбить на камне что-нибудь лишнее? Примерно то же с микеланджеловским циклом. В предпредпоследнем сочинении (после были только инфернальные «Четыре стихотворения капитана Лебядкина» и Альтовая соната) Шостаковичу не до арабеска, не до орнамента. Он и раньше умел кратко сказать о главных вещах; теперь же, видя тьму в конце тоннеля (атеист все же) и имея мало времени и сил до ее наступления, он, вероятно, был принужден к особому лаконизму. Делать на сцене такую интровертную музыку очень трудно.

В другом отделении Юрий Темирканов и 3КР сыграют Пятую симфонию Шостаковича – его самую известную музыку, кроме разве первой части Седьмой. Кто знает, может быть, именно ослепительный классицизм Пятой спас Шостаковича в 1937 году от высочайшего остракизма после Четвертой и «Леди Макбет Мценского уезда». Возможно, не будь Пятой, не было бы больше ничего. И Шостакович дорого заплатил за этот пожизненный творческий мандат. Цена, однако, не была чрезмерной. Власть перековала художника, но не идеологически, а в плане стиля – и, перековавшись, художник нашел способ говорить о власти и мимо власти все, что он хотел. В музыке Пятой есть что-то ритуальное, есть отступление и отказ. Другое дело, что теперь слушатель «не помнит» о них, а слышит симфонию как монолитный идеал. Оркестр, не говоря уже о Темирканове, знает симфонию наизусть; результатом может оказаться и «еще одна Пятая», и подлинный ритуал.