«Газета», 28 февраля 2006

В Петербурге отметили столетие Даниила Хармса
Хорошо не получилось

«Мы вчера ничего не ели. Утром я взял в сберкассе 10 руб., оставив на книжке 5, чтобы не закрыть счета. Зашел к Житкову и занял у него 60 руб.» Строки из дневника Хармса; извлеченные из обшарпанного чемодана дневниковые записи читает Александр Галибин. Его безукоризненный смокинг странно дисгармонирует с текстом. Собственно, это больше, чем текст, скорее – стыдливо подавляемый вопль поэта о нищете, убогости, безысходности жизни. 1937 год: «Я больше не хочу жить» – после того, как в «Детгизе» отказались платить за его стихи.

Галибин появляется в зале, стремительно пролетев вкруговую, по хорам: читает со сцены, над сценой, примостившись у колонны в уголке ложи. И чудится: призрак Даниила Хармса, восстав из могилы, посетил одно из любимейших при жизни поэта мест. Большой зал Филармонии, куда хаживали на концерты большой компанией и слушали знаменитых, великих музыкантов. А в 20–30-е годы прошлого столетии здесь выступали многие: Клемперер, Софроницкий, Браудо, Малько...

«Я сидел рядом с Frau Rene, на виду у всех. И вдруг я вижу, что у меня напоказ совершенно драные и изъеденные молью гетры, не очень чистые ногти...» Хармс явно был весьма скромным, закомплексованным, неуверенным в себе человеком; постоянная нужда сокрушила его дух. Выходить на люди было для него сущим мучением; но его тянуло в Филармонию – к свету, к людям, к музыке. Они писал детские стихи, но не любил детей. «Лев Толстой любил детей» – вот сакраментальное, хармсовское, с чего начался вечер. В зале – будто кнопку кто нажал – проносится струя веселья. С хоров вдруг включают запись: детский голос, слегка гнусавя, читает стихи: «Не спал, не ел. / Не ел, не спал...» Слышно плохо, у ребенка с дикцией проблемы. Проблемы и у приглашенного оркестра, сидящего на сцене – так называемый «Санкт–Петербургский государственный академический симфонический», а в просторечии – «Бывший мартыновский». Оркестр играет музыкальную подборку, составленную сценаристом (и автором идеи) Константином Учителем: фрагмент из «Страстей по Иоанну» Баха (Баха Хармс очень любил), Концерт для органа с оркестром Генделя – отвратительно исполненный: солистка Евгения Семеина выигрывала едва ли треть текста заплетающимися пальцами, еле справлялась. Потом сыграли «культовое» Adagietto из Пятой Малера – музыка известная до слез, все время звучит как музыкальный фон в фильме «Смерть в Венеции». Плохо: затянуто, дирижер Федор Леднев тормозит, тянет назад, ни внутреннего трепета, ни жизни; засушили красивую музыку.

Еще сыграли медленную часть из Первой симфонии Малера: ту самую, написанную им по впечатлениям от гравюры Калло «Мыши хоронят кота». Тема – точная цитата песенки-канона «Бедный Яков». Кукольная похоронность канона сменяется ехидным фрейлахсом: мыши втайне ликуют, хороня врага. Даже эта простая музыкальная картинка получилась вялой и бескрасочной.

Оркестр, с которым работал Леднев, спору нет, средненький; но все равно, не бывает плохих оркестров, все зависит от дирижера. Похоже, Леднев – музыкант замечательный, тонкий и эрудированный – все же тяготеет к камерной музыке, желательно – ультраавангардной (в этой области поднаторел, трудясь на ниве проектов Про Арте). Романтической и квазиромантической музыки не чувствует. Бах у Леднева звучал лучше, но тоже не идеально.

Хармс, бывая на концертах и покупая билеты на последние деньги («У меня только три рубля»), приходил домой и обязательно записывал свои впечатления. Чаще всего встречалась фраза: «Концерт мне не понравился». Так вот, повторю вслед за Хармсом: концерт мне не понравился. И по идее, и по сценарию, и по музыкальному воплощению. «Приношение Хармсу», задуманное как дар любви и памяти, вышло натужным и смущающе нелепым. Потертый фибровый чемоданище, распахнувший пасть прямо на дирижерском подиуме, выглядел дико в ярко освещенном пространстве филармонической эстрады. Периодические включения записи с детским голосом раздражали, а розовые надувные шарики, посыпавшиеся в финале с хоров, окончательно придали вечеру слюняво-пошловатую интонацию, заслонив истинную трагедию погибшего в сталинских застенках и забытого на сорок лет Хармса.

Гюляра Садых-Заде