«Газета», 10–12 марта 2006

В Санкт-Петербурге выступил Иван Монигетти
«Блаженства» в Прощеное воскресенье

Иван Монигетти в очередной раз продемонстрировал свою универсальность, выступив солистом и дирижером в одном лице.

Великолепный виолончелист и замечательно тонкий музыкант наезжает в Питер от силы раз в два года. Природный москвич с давними петербургскими кор­нями (его предок Ипполит Мо­нигетти был известным придвор­ным архитектором и похоронен на Шуваловском кладбище, под­ле церкви, которую сам же спрое­ктировал), Иван Монигетти уже пятнадцать лет живет в Швейца­рии, преподает в Базельской академии музыки – авторитетном учебном заведении, одном из лучших в Европе. Каждый его приезд в Петербург сопряжен, как правило, с творческим сотрудничеством с оркестром Эрми­тажа и совместными, весьма не­тривиальными музыкальными акциями. Монигетти выступает и в Эрмитажном театре, и в Фи­лармонии, играет соло или с ор­кестром, нередко и сам становит­ся за дирижерский пульт. Любит Баха и венских классиков, но ис­полняет и современную музыку: опусы Валентина Сильвестрова или Александра Кнайфеля, на­ших отечественных минимали­стов. Бах – это, конечно, любовь на всю жизнь; Монигетти играет все его сюиты, причем играет превосходно: с очень глубоким постижением стиля, в живой, трепетной, не без налета аутентизма манере. Вот и на прошед­шем в Малом зале Филармонии концерте Иван исполнил две сю­иты Баха, Вторую и Третью. Слегка было замешкался в одном месте – у Баха повторов столь­ко, что и не упомнишь, где вовре­мя свернуть, – но быстро сори­ентировался и в целом сыграл очень здорово. Хотя сидеть одно­му, в обнимку с виолончелью, на сцене, как голенькому, без под­ержки рояля и целое отделение держать зал в напряженном вни­мании – это трудно, тут нужна особая психологическая и арти­стическая устойчивость.

Во втором отделении испол­нялись «Блаженства» Кнайфе­ля. Это сочинение написано на текст Нагорной проповеди и рассчитано на камерный со­став оркестра (в концерте вы­ступал оркестр Эрмитажа), хора (пригласили Lege Artis), двух певцов-солистов (бас – Петр Мигунов, сопрано – Татьяна Мелентьева) и универсального музыканта-лидера, который способен выступить единым в трех лицах: дирижера, пианиста и виолончелиста. Ивану Мони­гетти это оказалось по плечу. Он уже представлял «Блаженст­ва» питерской публике два года назад, на юбилейном концерте Кнайфеля. А мировая премьера опуса прошла десять лет назад в Берлине – дирижировал и иг­рал Мстислав Ростропович, ко­торому и посвящены «Блаженства» (и Кнайфель, начинавший путь в музыке как виолонче­лист, и Монигетти – в прошлом ученики Ростроповича). В этой музыке очень мало нот, много пауз и тишины, много благого­вейного сосредоточенного вни­мания к каждому звуку. Звуки, как драгоценность, разрежен­ной капелью падали в притих­ший зал: простые трезвучия, терции, негромкие реплики хо­ра – будто ангелы поют в небесных сферах.

Разреженность музыкальной ткани – это специфическое свой­ство музыки Кнайфеля, в едини­цу времени выдается очень мало музыкальной информации, но именно поэтому каждая малость обретает повышенную смысло­вую нагрузку. Бесконечно тяну­щиеся звуки можно уподобить невероятно замедленной съемке. Сначала говорит фортепиано; за­тем на словах «Блаженны плачу­щие» светлый колорит слегка меркнет: вторгаются темные тем­бры контрабасов и виолончелей. Заканчивается опус соло виолон­чели – одинокий голос вьется где-то в невообразимой вышине, флажолетами, в запредельно вы­соком регистре.

Гюляра Садых-заде

После концерта Иван Мони­гетти ответил на вопросы Гюляры Садых-заде:

– Отчего вы всегда живо ин­тересовались современной музыкой и композиторским процессом?

– Для меня этот интерес – не­что само собой разумеющееся. Я никогда и не задавал себе та­кого вопроса: почему? Я не раз­деляю классику и современную музыку; играю практически все, что написано для виолончели, и то, что можно на ней сыграть. Конечно, меня очень занимает работа с композитором, получе­ние новой музыки непосредст­венно из рук творца. Если б мож­но было исполнить самое завет­ное желание, мне бы хотелось ус­лышать Моцарта, играющего свою музыку. Или Бетховена. Или Боккерини, играющего на виолончели. Этот вопрос меня занимает постоянно, при испол­нении любой музыки – вопрос взаимоотношений творца с его музыкой.

– И как, на ваш взгляд, вы­страиваются эти взаимоотно­шения?

– Тут раз и навсегда понять можно лишь то, что это наиболее адекватное отношение. Причем в какой-то момент музыка отде­ляется от творца и начинает жить своею жизнью, переживая свою эпоху. И тогда с ней могут происходить самые разные мета­морфозы, которые могут увести далеко от первоначального за­мысла. Но это естественный про­цесс, которому не нужно препят­ствовать. Авторское исполнение иногда очень сильно отличается от последующих интерпретаций. У меня есть счастливый опыт об­щения со многими композитора­ми, в частности с петербуржцем Александром Кнайфелем. Он многое раскрыл мне в мире му­зыки: у него свой, особенно зву­чащий мир, и теперь все, что я слышу и воспринимаю, я не­вольно сопрягаю с тем измере­нием, которое открыл мне Кнай­фель. Второй композитор, кото­рый повлиял на меня, – это Ва­лентин Сильвестров. Теперь час­то, слушая или играя Шуберта, я соотношу его с музыкой Силь­вестрова. С вашей соотечествен­ницей Франгиз Ализаде мы то­же очень дружим. Недавно я был в Баку, играл на ее авторском концерте. Она стала для меня од­ним из самых важных авторов в моей жизни.

– Да и вы для нее – важ­ный исполнитель. Именно вы включили в концертный обиход пьесу «Габиль-саягы», после которой началась ее ме­ждународная карьера. На Люцернском фестивале Йо-Йо Ма играл ее сочинения.

– Наверное, «Дервиша»? Это произведение он сыграл уже везде, такой вот у него «шелко­вый путь» получается. А насчет «Габиль-саягы» вы правы. Сама Фира признает, что оно пошло с моей легкой руки. Между про­чим, первое исполнение пьесы состоялось именно здесь, в Пи­тере. А потом в Тбилиси, да­лее – везде. Фира – это тоже «мой» автор, она очень многое раскрыла мне, и не только в сво­ей музыке.