Семёнов Глеб Сергеевич – поэт.

«Не только тех из нас, кто в кресле
сидит, глаза полузакрыв. –
Все наши милые воскресли,
всех поднял, всех несет порыв –
фугасные развеяв тонны,
земную взрезав круговерть,
летит ковчег белоколонный
из века в век,
сквозь жизнь и смерть!..»

«Ковчегом белоколонным» Глеб Семенов называл Большой зал Ленинградской филармонии. Лишь однажды выйдя на его сцену, поэт множество раз бывал здесь как слушатель. Многие ли поэты сегодня следуют его примеру?

Поэт, переводчик, учитель – из этих трех определений последнее для Глеба Семенова окажется самым важным. На протяжении многих лет, воспитывая следующие поколения литераторов, он во многом остался в тени имен своих учеников. Через ЛИТО Семенова – при Горном и Политехническом институтах, при Дворце им. Первой пятилетки – в разные годы прошли Глеб Горбовский, Александр Кушнер, Андрей Битов, Виктор Соснора, Михаил Яснов, Нонна Слепакова, Яков Гордин. Учился у него и Александр Городницкий – с его «легкой руки» за воспитанниками Семенова закрепилось прозвище «рядовых Глеб-гвардии Семеновского полка». Фамилии этих «рядовых» будут появляться на книжных обложках гораздо чаще, чем имя самого Глеба Семенова. Несколько прижизненных сборников, жестко прочищенных цензурой, к счастью, ныне дополнены новыми изданиями, собравшими неопубликованные при жизни стихи, которые Глеб Сергеевич записывал в огромные «амбарные» книги. Записывал для себя, в стол. Но революции в посмертной судьбе поэта эти новые сборники тоже не сделают, хотя Яков Гордин и заметит:

«Да, его учениками считают себя известные ныне поэты. Но это, право же, отнюдь не главное. И говорить сегодня надо о выходящем на свет Божий трагическом русском поэте Глебе Семенове, в года глухие и бессовестные отстаивавшем, стиснув зубы, честь русской поэзии, честь русской демократии, жизнь на то положившем».

Семенов родился в семье актрисы Натальи Бруггер-Волотовой и этнографа Бориса Дегена. Брак родителей быстро распался, и, когда в начале 1930-х отца арестовали, то мать решила переписать Глеба на фамилию нового мужа – писателя Сергея Семенова, в ту пору довольно известного. Оба они – и отец, и отчим, не переживут войны. Деген, выпущенный, как ни удивительно, из тисков репрессий, погибнет от голода в 1941-м в Ленинграде, Сергей Семенов уйдет на фронт, в 1942-м умрет в госпитале от пневмонии. Глеба Семенова на войну не возьмут по состоянию здоровья. Это позднее отделит его от поколения поэтов-фронтовиков. Впрочем, он вообще остро чувствовал свою «отдельность», не раз признаваясь в ней в стихах:

«Когда галдят застолицы кругом,
а я молчу (на языке другом), –
какие вдруг проскакивают искры
любой квартиры наискось, что мне
полумгновенным этот век небыстрый
мерещится?!»

(«Сидя в стороне»)

До войны выучившийся на химика, с середины 1940-х Семенов посвящает жизнь исключительно литературе. Много переводит, служит секретарем Комиссии по работе с молодыми литераторами при Ленинградском отделении Союза писателей, и день за днем пишет стихи, оставаясь, по словам Евгения Евтушенко, «поэтом неслучайных слов и мыслей… молчаливой выношенности, а не вихревой спонтанности». В стихах этих отразятся не только блокадные воспоминания, любовные переживания, ленинградские пейзажи и философские размышления, но и филармонические впечатления.

Одна из учениц Семенова, поэтесса Нина Королева, вспоминала: «Он в Филармонии слушал Шостаковича, я – Чайковского и классику; чтобы “развить мой вкус”, он подробно объяснял мне величие оперы “Леди Макбет Мценского уезда”, со страшными глазами выпевая: “Труп! Труп! Зиновия Борисовича труп!”».

Воспоминания о Шостаковиче – блокадной премьере Седьмой симфонии – Семенов оставит в стихах:

«Кресла ежатся от холода,
половина их пуста.
Гордо валенками шаркая,
на шикарные места.
Скрипачи вползли бесполые,
дирижер за ними вслед.
Закивали им из публики:
сколько зим и – скольких нет!
То ли были, то ли не были
легкий взмах и трудный вздох.
Не имея сил откашляться,
зал качнулся и оглох.
Не имея сил расплакаться,
сердце вышло за предел.
Непреложный голос вечности
всем пространством завладел».

Но музыка, филармония – это не только Шостакович, не только блокада. Цепкое слово поэта рисует жёсткий портрет авторитарного маэстро (стихотворение «Дирижер»), уж не Евгений Мравинский ли? Или описывает впечатления после органного вечера:

«Там над обломками эпох,
С улыбкой на губах,
Ведут беседу Бах и Бог,
Седые Бог и Бах».
(«Третья твердь»)

В зале, где не раз «беседовали Бах и Бог», часто выступали и многочисленные ученики Глеба Сергеевича – поэтические вечера в филармонии были не редкостью. Ходил ли на них Семенов? Вероятно. Сам он принял участие лишь в одной такой программе, в октябре 1981-го. Через несколько месяцев поэта не стало.

Большому залу филармонии посвящено одно из последних стихотворений Глеба Семенова. Здесь он вновь возвращается к метафоре зала как «ковчега», спасительного корабля для избранных, готового перенести желающих в вечность. Вот всего несколько строк из него:

«Стократ блажен, кому припасено
пожизненное место у колонны!
Бетховен ли, Равель ли – все равно
поверх любой эпохи плыть в ковчеге
и знать, что никуда как в мирозданье
над хорами распахнуто окно…»

О. Р.