Ленинградский симфонический сезон

Закончился концертный сезон в Ленинградской государственной филармонии.

Прославленный оркестр филармонии, игравший «под палочкой» лучших дирижёров мира, отличавшийся превосходной слаженностью ансамбля, за время эвакуации отнюдь не растерял своих ценных исполнительских качеств. Наоборот. Выступая в далекой Сибири, оркестр этот продолжал творчески расти, отдавая много усилий и времени не только концертной, но и внутренней, лабораторной работе. Отметим при этом роль постоянных дирижёров, направляющих работу оркестра, и в первую очередь — роль главного дирижера и художественного руководителя оркестра лауреата Сталинской премии, заслуженного деятеля искусств Е. Мравинского.

Все эти свойства со всей полнотой выявились в концертах истекшего сезона, позволив оркестру дать превосходные интерпретации ряда сложнейших по стилю, форме, ансамблевым требованиям симфонических партитур самых различных школ и эпох. Достаточно указать на два больших цикла (Чайковского и Бетховена), включавшие редко исполняемые партитуры, как, например, кантату «Морская тишь и счастливое плавание» Бетховена или же концертную фантазию для фортепиано с оркестром Чайковского. Достаточно указать на исполнение таких монументальных произведений, как оратория Генделя «Самсон» (дирижер А. Гаук) или «Реквием» Верди (дирижер Б. Хайкин), таких виртуозных произведений, как «Петрушка» Стравинского, «Дон-Жуан» Штрауса, «Болеро» Равеля. Репертуарный диапазон взят широко. Различные направления представлены в нём характерными и ценными образцами.

На первое место в репертуаре сезона вышла русская музыка. И это правильно, в особенности если учесть большую задолженность филармонии перед русской симфонической классикой. Нельзя не приветствовать появление в концертных программах музыки к «Королю Лиру» Балакирева (дирижер И. Альтерман), 1-й симфонии, каприччио на цыганские темы и рапсодии ка темы Паганини Рахманинова (дирижер А. Гаук), миниатюр Лядова. Нельзя не радоваться исполнению симфонии Танеева, «Картинок с выставки» Мусоргского в инструментовке Равеля (дирижер К. Зандерлинг), всех (за исключением неоконченной 3-й симфонии) симфонических произведений Бородина.

Однако, как ни обширно была представлена русская музыка, хотелось бы высказать несколько замечаний по поводу метода её концертной экспозиции. За исключением творчества Чайковского (его цикл был почти исчерпывающим по содержанию), почти все русские симфонисты были представлены разрозненно исполненными отдельными произведениями. Глазунов, например, был представлен всего одной (5-й) из восьми симфоний, концертами и мелкими пьесами. Почти не представлен был Скрябин. Римский-Корсаков обрисован больше оперными фрагментами, отсутствовали такие характерные для его симфонического письма произведения, как вторая симфония («Антар») или же симфоническая картина «Садко».

Речь здесь идёт не об организации монографических концертов или циклов, и не о том, чтобы исполнить всё значительное из написанного для оркестра русскими композиторами. Это, разумеется, невозможно. Мы имеем в виду лишь полноту историко-культурной перспективы, передачу основных решающих этапов в процессе развития русской музыки. В этом смысле интересно было бы, например, подчеркнуть линию жанрового симфонизма, идущую от Глинки к Стравинскому, акцентировать давно не звучавшие, можно сказать, забытые симфонии Глазунова (именно симфонии, а не «Раймонду», не концертные вальсы), представляющие важнейшую по своему значению стадию расцвета предреволюционного, предсоветского симфонизма. В этом же смысле при показе Балакиревского «Лира» стоило играть не одну увертюру, но и антракты. Нужно было и Стравинского показать полнее и шире.

В прямой связи с этим, нам думается, стоят и две другие репертуарные задачи — показ мирового симфонического наследия и советского творчества.

В списке исполненных Ленинградской филармонией в этом сезоне произведений мы найдем много ценнейшего — концерты Баха и Вивальди, 5-ю [9-ю] симфонию Дворжака и «Молдаву» [«Влтаву»] Сметаны, симфонические вариации Франка и 8-ю симфонию Шуберта, ноктюрны Дебюсси и увертюру к «Бенвенуто Челлини» Берлиоза. За всё это можно быть благодарным инициативе и пытливости дирижёров — Мравинского, Зандерлинга, Гаука. Однако из симфоний Брамса играли только 4-ю, из симфоний Брукнера — только 7-ю. Как мало звучала музыка романских народов — французская, итальянская, испанская.

Разумеется, в рамки сезона нельзя уместить всю мировую музыкальную литературу. Упрёки в этом отношении были бы бессмысленны. Но никакие упрёки не могли бы иметь места, если бы исполняемые произведения отбирались по какому-либо убедительному принципу, не по побуждениям вкуса, хотя бы и очень тонкого, отдельных дирижёров, составляющих свои программы.

Если центральной задачей сезона (да и не только сезона, а всей деятельности филармонии) является полноценный показ русской симфонической культуры и стимулирование дальнейшего её развития, то в свете этой задачи определяются легко и принципы экспозиции зарубежного симфонического наследия. Именно с этой стороны программы истекшего сезона представляются нам недостаточно убедительными.

Только тесная связь с передовыми явлениями мировой культуры, широта идейно-художественного кругозора обеспечили русскому музыкальному искусству темп и размах развития, завоевание им ведущего места в мировой музыкальной системе. Но, подчёркивая это, важно выявить самый характер связей. Исполнением партитур Моцарта и французской симфонической музыки начала прошлого века можно было выделить и раз’яснить историческую позицию Глинки-симфониста. Для освещения тенденций русского симфонизма времен «могучей кучки» — решающего этапа становления нашего отечественного симфонизма, — чрезвычайно важно было сопоставить партитуры Балакирева, Мусоргского, Бородина и Римского-Корсакова с партитурами Листа, Берлиоза, в особенности Шумана. А их почти не было в программах сезона, Шумана же не было совсем.

Верное соотношение, не только количественное, но главным образом качественное, отдельных крупных явлений русской и мировой симфонической культуры оправдало бы «пропуск» многих десятков интересных, но второстепенных для руководящей идеи сезона произведений.

Наконец — советский симфонический репертуар. Правильное разрешение этой сложной проблемы зависит опять-таки от ясности и твердости общих художественных установок филармонии.

Сейчас Ленинградская филармония исполняет мало советской симфонической музыки, в основном её лучшие образцы. Незадолго до войны она играла много советской музыки, но без всякого разбора.

И то и другое — следствие пассивного отношения к задачам и целям советского симфонического творчества. В данном вопросе филармония не должна рассматривать себя как организацию только исполнительскую. Она должна стать центром советской симфонической культуры, и у неё есть для этого все возможности — лучшие в стране дирижёры, высокий уровень полноценной ансамблевой игры, обязывающие исторические традиции. Для этого надо работать с композиторами, содействовать их идейно-творческому росту. Надо пристальнее всматриваться в перспективу развития советского творчества и напоминать слушателю о значительных пройденных этапах, время от времени возрождая лучшие из ранее написанных партитур. Можно и нужно давать в программах место разделу «из истории советской музыки», ибо Советская музыка имеет уже свою историю, в особенности в сфере симфонического творчества, — иначе она не вышла бы сейчас на первое место в мире, как об этом свидетельствуют данные, собранные ВОКСом [Всесоюзное общество культурных связей с заграницей].

И эта проблема представляется нам неотделимой от основной. Она — её сердцевина. Советская музыка — это новая, современная стадия развития русской музыки. А Ленинградская филармония не проявляет настоящего понимания этого.

Высказанные нами замечания не имеют целью умалить достоинств прошедшего сезона. Скорее это наказ на будущее. Сезон был содержателен и интересен. К тому же надо учитывать два чрезвычайных обстоятельства, нарушивших ритм намеченной концертной работы. Первым из них была полуторамесячная поездка всего оркестрового коллектива в Финляндию; вторым — Всесоюзный смотр дирижёров. И то и другое безусловно должно быть отнесено к активу сезона.

Не будем забывать, что факт выезда русского симфонического оркестра за границу совершенно беспрецедентен. Впервые за всю историю развития русской музыки иностранная музыкальная общественность получила возможность непосредственного ознакомления с нашей симфонической культурой. Интерес к этой поездке был проявлен громадный. Ленинградский оркестр в Финляндии слушали не только финны, но также и шведские, английские и американские музыканты и любители музыки. Концерты транслировались в другие страны, и им сопутствовал огромный успех. Финская пресса проводит прямые параллели между ленинградским филармоническим оркестром и лучшими симфоническими оркестрами мира — филадельфийским, бостонским и лондонским. Показывая партитуры советских композиторов и произведений мировой классики, ленинградцы в короткий срок разучили и исполнили несколько симфонических пьес «патриарха» финской музыки — Яна Сибелиуса.

Дирижёрский смотр явился также важным событием нашей музыкальной жизни. Выявив молодые дарования, смотр в то же время дал ценный методологический материал для постановки вопроса о создании советской дирижерской школы.

Провести такой ответственный смотр после напряжённого сезона, создать условия, максимально благоприятные для выявления индивидуальных данных молодых исполнителей, — всё это могло быть под силу только такому совершенному художественному организму, каким является заслуженный коллектив Республики — оркестр Ленинградской академической филармонии.

Профессор В. Богданов-Березовский