12-Я СИМФОНИЯ

Торжественная пауза, наступившая в белоколонном зале Ленинградской филармонии, нарушается только чуть слышным шелестом программок. Мравинский занимает свое место. Едва приметный взмах палочкой...

Ленинград замер. Ленинград слушает новое произведение Дмитрия Шостаковича — 12-ю симфонию. Симфония посвящена памяти В. И. Ленина. Она звучит в концертном зале, по радио, по телевидению...

Начало — «Революционный Петроград», 2-я часть — «Разлив», «Аврора»... Помните? Помните? Помните? Лица слушателей напряжены. Кировцы, путиловцы, рабочие Выборгской и Петроградской стороны, академики, писатели, артисты слушают, думают, вспоминают...

Счастливцев, побывавших на премьере, расспрашивают потом о симфонии, какая она, о чем конкретно... Но можно ли пересказать музыку, ее содержание? Да и следует ли это делать? Ведь симфония не учебник истории. Не важнее ли те мысли, образы, чувства, ассоциации, которые она вызывает? И, рассказывая о симфонии, каждый слушавший ее говорил о своем. Один вспоминал недавнюю поездку с семьей в Музей — шалаш Ленина в Разливе, другой, касаясь последней части симфонии — «Заря человечества», незаметно для себя переходил на жизнь своего завода в эти кипучие дни. Вспоминая безоблачную, светлую, мажорную детскую тему, люди больше говорили о том, как дети наши будут жить при коммунизме…

В авторских комментариях к Седьмой симфонии, созданной композитором в 1941 году в блокированном Ленинграде, Шостакович писал:

«...нашей грядущей победе, моему родному городу — Ленинграду я посвящаю свою Седьмую симфонию». Это посвящение можно предпослать многим его произведениям. Художник-коммунист, он всегда верит, думает и рассказывает о наших победах, патриот своего города, он всегда помнит о нем.

Не удивительно, что первое исполнение почти всех произведений Шостаковича проходит в Ленинграде. Исполнитель — Симфонический оркестр Ленинградской филармонии; дирижер — лауреат Ленинской премии Е. А. Мравинский.

...Много дней в жизни Дмитрия Дмитриевича Шостаковича начиналось так. Утром под бой курантов привычно пересекает он улицу Бродского, направляясь на репетицию.

На сцене еще пустуют места оркестрантов, да и на пюпитрах разложены совсем другие ноты — симфония Шостаковича исполняется во втором отделении, — композитор торопливо проходит в зал.

Непривычно выглядит в эти ранние часы величественный белый зал Филармонии. Тускло освещенные ряды пустых кресел напоминают ряд молоточков в пианино.

С волнением, нетерпением, мучительной тревогой входит каждый раз в этот зал композитор: здесь предстоит ему услышать наконец то, что вынашивал он в сердце в течение, может быть, многих лет, что писал одержимо долгими, а для него скоротечными днями и ночами...

Сейчас его нотные значки обретут душу, обретут форму, обретут голос. И этот дорогой голос первый раз прозвучит в этих дорогих ему стенах. Дорогих? А как может быть иначе?

Тридцать пять лет назад исполнялась здесь 1-я симфония Шостаковича — дипломная работа 20-летнего студента, и с тех пор триумфально шествует его музыка по свету. Дорогих. Да, в этих стенах собирались бойцы голодного блокированного Ленинграда слушать Ленинградскую симфонию. А разве не эти стены защищал боец добровольной пожарной команды Шостакович во время воздушных налетов?

С тех пор, хоть и живет давно уже в Москве прославленный композитор, там семья — дети, внуки, ученики, но первое исполнение его нового произведения всегда принадлежит Ленинграду, принадлежит Мравинскому...

— Впервые Мравинский дирижировал моей 5-й симфонией, — рассказывает Шостакович. — Это было в 1937 году. Мравинский тогда блестяще начинал свою дирижерскую деятельность. Работая над симфонией, он учинял мне подробнейший допрос, выясняя, что я хотел воплотить в ней и отразить. Но вскоре он убедился в бесполезности этих разговоров. С тех пор от произведения к произведению мы разговариваем о них все меньше и меньше. Но все свои новые сочинения я несу ему. Вижу его недовольство собой после самых блестящих концертов. А ведь это главное для художника — всегда быть недовольным собой.

— Когда я получаю от Шостаковича его новое произведение, оно для меня как письмо, адресованное мне очень близким человеком: в нем все понятно, и слова, и думы, — говорит нам Евгений Александрович Мравинский. — Музыка призвана выражать мысли, раздумья, мечты человека, поэтому переводить ее — излагать словами — противоестественно. И понятно, что Шостакович мучительно не любит рассказывать о своих сочинениях. Он ведь лирик, его произведения всегда автобиографичны. Некоторое исключение составляют эпические 11-я и 12-я симфонии, посвященные: одна — революции 1905 года, другая — 1917-го. Но и здесь композитор не пересказывает события, а делится своими раздумьями о них... А мысли у него! Шостакович — человек гигантских мыслей и чувств и при этом неописуемой хрупкости и нежности характера.

Слушая Мравинского, я вспоминала слова, сказанные о Шостаковиче другим большим художником. В воспоминаниях Константина Федина о Горьком есть описание вечеров в доме хирурга Грекова. «Чудесно было... когда худенький мальчик... в очках, старомодно оправленных блестящей ниточкой металла, абсолютно бессловесный, сердитым букой переходил большую комнату и, приподнявшись на цыпочки, садился за огромный рояль. Чудесно, ибо по какому-то непонятному закону противоречия худенький мальчик за роялем перерождался в очень дерзкого музыканта, с мужским ударом пальцев, с захватывающим движением ритма. Он играл свои сочинения... неожиданные и заставляющие переживать звук так, как будто это был театр, где все очевидно до смеха и слез... И те, кто обладал способностью предчувствовать, уже могли в сплетении его причудливых поисков увидеть будущего Дмитрия Шостаковича».

Как похожи обе эти характеристики, как сплетаются они в главном, дополняя друг друга в деталях!

Что же роднит Шостаковича с Мравинским? В чем залог их большой, не сентиментальной, мужской, творческой дружбы и бессловесного бесконечного взаимопонимания?

Современники, соотечественники, земляки, сверстники, свидетели одних и тех же событий — так скромно объясняет это Мравинский.

Но проходит репетиция, и становится ясно: общность их творчества в беспредельном эмоциональном накале и, при этом, в непрерывном контроле огромного разума...

Итак, завтра премьера? Как примут ее слушатели?

— Да полноте, интересует ли это композитора?

Проникновение в большие философские вопросы, пренебрежение временными, преходящими, игнорирование суетных дел создают у некоторых впечатление о Шостаковиче, как о человеке, отрешенном от всего земного...

Интересует ли его что-нибудь, кроме музыки?

Лучше всего отвечает на это музыка лауреата Ленинской премии Шостаковича, наполненная вниманием к человеку, его жизни, его заботам, воспоминаниям, мечтам. На вопрос этот отвечают и избиратели, много лет выбирая Шостаковича своим депутатом в Верховный Совет республики. С гордостью говорят они о том, как внимательно, просто и чутко принимает он их в исполкоме, как хлопочет за них, какие письма сердечные пишет. О «земном» Шостаковиче рассказывают, наконец, друзья, дети... Он выписывает чуть ли не все выходящие у нас газеты и все обязательно ежедневно по утрам читает, читает все новые книги, болеет на соревнованиях, причем всегда очень страстно, эмоционально. Он ревностно следит за порядком в доме; чинит велосипед, осматривает машину, проверяет и подводит многочисленные часы, играет с внуками и заботится о хозяйстве...

И все успевает?

Успевает!

...И наконец премьера. После краткого вступления виолончели и контрабасы повели свой рассказ...

— Для меня эта симфония — очень серьезное творческое испытание, ведь она навеяна событиями 17-го года, связана с образом Ленина. Я был свидетелем этих событий, но был мал. Как всегда скупо, говорит о себе Шостакович.

Но именно в эти годы и начал творить композитор. В 1917 году, одиннадцати лет, он написал свои первые сочинения: поэму «Солдаты» и «Революционную поэму». Это было в Петрограде, в том самом революционном Петрограде, о котором рассказывает сейчас первая часть 12-й симфонии...

Напряженно слушает зал. Мравинский безраздельно владеет им. Забыт композитор, никто сейчас не думает о нем, но подвластные его воле люди, такие разные до прихода сюда, каждый со своими заботами, своей жизнью, сейчас слились воедино. Их мысли, их думы текут по руслу, которое он провел. И это — главное.

Отгремели овации. Позади поздравления, цветы, благодарности... Премьера позади... Домой...

В вагоне «Красной стрелы» Дмитрий Дмитриевич чувствует себя почти как дома.

Если сосчитать, сколько времени он провел здесь, наверное, хватило бы его на написание если не симфонии, то уж квартета безусловно. Впрочем, как знать, может быть, некоторые чарующие нас созвучия рождались именно здесь?

Багаж композитора невелик. Небольшой чемодан, магнитофон, а вот и знакомая папка, та, с которой шел он на репетицию. Но что сейчас лежит в ней? Партитура 12-й симфонии? Нет, 9-й квартет. В эти беспокойные дни, когда шли репетиции 12-й симфонии, Шостакович писал уже новое произведение. Такова жизненная потребность этого человека, человека гигантских мыслей и чувств.

И. Вершинина