СЛУШАЯ ПРОКОФЬЕВА…

ПИСАТЕЛЬ, КАКИМ БЫ ДЕРЗКИМ новатором он ни оказался, если он по-настоящему талантлив, относительно легко входит в литературу. Поэту труднее: его творчество подчинено технике стихосложения, определенным правилам, которые приходится перестраивать. Стихи Маяковского многие поначалу за стихи не считали. Гораздо труднее композиторам. Они еще больше ограничены техникой — требованиями гармонии, возможностями инструментов. Озаренный художественной интуицией, композитор открывает новые законы в природе музыки, а новый закон часто воспринимается как беззаконие, самоуправство. Но настоящий композитор не только музыку обновляет, но и слушателей переделывает, обогащает, подчиняет себе. Нам теперь и представить себе трудно, что Бах при жизни был мало известен, его считали «напыщенным», что симфонии Бетховена объявляли слишком шумными, что оперы Вагнера находили скучными, что к сочинениям Бородина критики, по словам В. Стасова, отнеслись «сомнительно или антипатично».

Но, быть может, никакая музыка не вызывала столько споров, как та, с которой вошел в искусство Сергей Прокофьев. В 1916 году, когда он исполнил «Скифскую сюиту», газеты писали: «Это какие-то дерзкие нахальные звуки, ничего не выражающие, кроме бесконечного бахвальства»... «Умопомрачительные музыкальные бесчинства», «своеобразное маранье нотной бумаги». Но уже при следующем исполнении, где Прокофьев играл в одном концерте с Рахманиновым, автора четырежды вызывали на сцену...

Трудной была жизнь Прокофьева. Он знал огромную славу в нашей стране, и всемирную знал, и тяжелые времена: более десяти лет он провел вдали от Родины. Он искал, мучился, он трудился всю жизнь, даже тяжелобольной, и несмотря ни на что, оставался Прокофьевым. Великий человек — это всегда великий характер. «Подлаживание таит в себе элемент неискренности, и на подлаживании никогда ничего хорошего не выходило. Массы хотят большой музыки, больших событий, большой любви» …— писал он. Прокофьев дал XX веку большую музыку.

В чем ее захватывающая сила? Почему однажды, вслушавшись в эти, подчас и вправду диковатые, не привычные для слуха сочетания звуков, в эти острые ритмы, в эти мучительно-прекрасные, угловатые и изящные мелодии, вы «заболеваете» Прокофьевым на всю жизнь — да так, что иному страстному однолюбу всякая другая музыка кажется пресной, вялой, сентиментальной?

ТОЛЬКО ЧТО ОКОНЧИЛСЯ первый концерт посвященного Прокофьеву фестиваля искусств «Белые ночи». Фестиваль открылся Шестой симфонией. Писать о ней трудно. Мешает рой музыкальных образов. Их словами не передашь. И, по совести говоря, не о концерте хочется думать, но о том, что сказал мне сегодня Прокофьев... Думать о жизни людей, страны, моей собственной жизни.

Почти двадцать лет назад в том же самом белоколонном зале, что и сегодня, под руководством того же Евгения Мравинского была исполнена впервые эта симфония — но в присутствии автора… (Прокофьев умер 5 марта 1953 года). Шел сорок седьмой год. «Сейчас мы радуемся великой победе, — говорил тогда композитор, — Но у каждого из нас есть незалеченные раны: у одного погибли близкие, другой потерял здоровье…Об этом не следует забывать».

А что сейчас, в шестьдесят пятом году, звучит, например, в финале симфонии, полном размышлений, диалогов, споров? Что сказано в простой и грустноватой песне рожка и гобоя? Почему вдруг врывается жуткий квакающий маршик? Для чего распевным мелодиям первой части предпослана, как эпиграф к симфонии, скрежещущая саркастическая фраза? От чего предостерегает угрожающая мощь оркестра? Своеобразное: «Люди, будьте бдительны»? Да, но не только это.

Здесь мужественное предупреждение: надо быть строгими, быть мудрыми, быть твердыми. Многие опасности поджидают человека. Есть в мире тупые нечеловеческие механические силы... Люди, не обольщайтесь! И это сказано твердо, жизнеутверждающе, с верой в разум, гуманизм, в человека. Ни одной пессимистической ноты, ни доли уныния, растерянности.

Самое основное, самая сердцевина раздумий о современном мире — вот что составляет содержание музыки Прокофьева, лаконичной, сдержанной, чуть ироничной. И потому не совсем понятая, как рассказывают, в первых исполнениях, сегодня эта симфония, как и другие произведения Прокофьева, становится классической, то есть вечно актуальной. То, что гениально, глубоко выражает хотя бы один какой-то миг истории, то принадлежит всем временам.

СЛУШАТЕЛИ (а их можно было бы назвать и участниками концерта, ибо музыку Прокофьева невозможно просто слушать — каждый сам творит ее в своей душе) были очень благодарны заслуженному коллективу республики — симфоническому оркестру филармонии и его главному дирижеру Евгению Мравинскому за тонкое проникновение в прокофьевский мир.

В этот же вечер оркестр исполнил Пятую симфонию Прокофьева. Дирижировал ученик Мравинского Эдуард Серов. «Трудно было выступать после Евгения Александровича», — признался потом 27-летний дирижер. Поначалу чувствовалась некоторая его неуверенность, скованность, но каждая последующая часть исполнялась лучше предыдущей... Ленинградцы встретили дирижера тепло — за четыре года выступлений Э. Серов завоевал симпатии слушателей.

Сегодня, двадцать первого, вечером Ван Клиберн играет в программе фестиваля Шестую сонату Прокофьева, бетховенскую «Аппассионату», сонату Си-минор Листа, а в Академическом театре оперы и балета имени Кирова — премьера: балет Надежды Симонян «Жемчужина» (по повести Джона Стейнбека).

С. Соловейчик (Наш спец. корр.)