СЕДЬМОЙ АБОНЕМЕНТ

ЭТО ИНТЕРЕСНО и радостно — стоять на углу Невского и смотреть, как люди идут в Филармонию.

Нет, я не идеализирую этих людей. Но, честное слово, убеждена: сейчас они прекрасны.

Вот трое приближаются к входу. Парень, старик, девушка. Обыкновенные — встреть их в другом месте, не обратишь внимания. А тут сразу бросаются в глаза: их лица свободны, не напряжены, и все же как-то внутренне изготовлены к встрече с музыкой в ее родном доме.

А люди идут и идут. Завсегдатаи Филармонии часто знакомы между собой. Но сейчас у входа встречаются не просто знакомые — друзья, «однополчане», кировцы. И встречают их здесь, как желанных гостей.

Чуть было не зачеркнула эти истертые от частого употребления слова: «желанные гости». Но тут они, как говорится, в самую точку. Потому что вошел вот перед самым концертом в зал художественный руководитель Филармонии Саркисов — вошел и остался. А мог бы уйти: ведь и программу, и исполнителей слышал много раз. Знает и тех, кто заполнит сегодня эти багряно-бархатные ряды кресел. Но именно из-за гостей и остался.

Беседую с Оником Степановичем — по-быстрому, до звонка. Худрук обычно сдержан, но в эти минуты не скрывает гордого удовлетворения:

— Да, сейчас в зале только кировцы. Когда девять лет назад организовали для них специальный абонемент, сомневались, переживали: пойдут ли тысячи рабочих «на серьезную музыку»? На заводе тоже были дебаты. Действительно, в первый сезон все абонементы распространить не удалось. Зато уже на следующий зал был полон до отказа… Конечно, поначалу составляли программу полегче, попроще, каждый концерт сопровождал лектор. Потом в нем не оказалось необходимости. И вот мы на вечере десятого юбилейного сезона…

Саркисов привстал, поздоровался с проходившим мимо невысоким человеком. Потом продолжил:

— Часто зарубежные гастролеры, узнав, что на их концерте присутствуют одни лишь заводские рабочие и инженеры, не верили. А поверив, изумлялись. Франц Конвичный сказал: «Я вам очень завидую».

Оник Степанович опять поклонился кому-то, но тут в зале зашелестели, нарастая, аплодисменты, и к пульту прошел Арвид Янсонс. В тот вечер он дирижировал Третьей симфонией Арапова. В антракте два инженера, слегка ошеломив корреспондента специальной терминологией, употребленной, впрочем, легко и изящно, принялись разбирать allegro non troppo симфонии. Я же успела записать в блокнот, что они, как и другие кировцы, занимаются в кружке рецензентов, организованном Филармонией для своих слушателей.

ТЕПЕРЬ, перед началом второго отделения, Саркисов был молчалив. Причина его настороженности выяснилась позже, после концерта. А пока, встреченный аплодисментами, за рояль сел Павел Серебряков.

Из боковой ложи, в сиянии ярких люстр, я отчетливо видела глаза пожилой женщины, сидевшей ряду в восьмом. Немного усталые, сосредоточенно серьезные поначалу, они все чаще освещались тихим, удивленно радостным светом, словно истина, к которой мы все и всегда стремимся, открывалась им здесь — в зале, до краев заполненном всплесками звуков.

Слушали по-разному. Одни — задумавшись, недвижно, другие — чуть подавшись вперед, с очевидно выраженным восторгом. Где-то в зале сидела сейчас Вера Иванова, техник, оставившая в анкете, проведенной Филармонией, такую запись: «Музыка, как живительная вода, рождает в душе человека светлые, восторженные чувства». Инна Кожицева, тоже с Кировского, привела в той же анкете слова Рубинштейна: «Музыка — благороднейшее, задушевнейшее, прелестнейшее, тончайшее из всего, что человеческий дух изобрел». Слушали десятки других заводских энтузиастов музыки, и среди них — Михаил Иванович Флотский, слесарь, тот самый невысокий человек, с которым поздоровался за руку худрук Филармонии. Флотского я увидела на хорах — его постоянное место по абонементу там. Наверное, сидеть ему было не очень удобно, но Михаил Иванович, по-моему, ни разу не изменил позы, словно боясь вспугнуть что-то, что, неслышно шумя крыльями, парило, летело в нем самом…

У ЖУРНАЛИСТОВ есть старый, как мир, прием: если уж герой по ходу повествования задумался, то перед его мысленным взором непременно проходят с подробностями вся его жизнь. По совести, не знаю, о чем именно размышлял в те минуты слесарь, но про жизнь его должна рассказать именно сейчас, когда, замерев, слушает он музыку.

Было же все вот как. Мальчонкой любил слушать гармошку — единственную на все село. Подрос, приехал в Ленинград, стал работать сезонником на стройке, и тут однажды тощего, голодного подростка заметили муж и жена Алексеевы, рабочие с Кировского. Позвали домой, накормили, обогрели — кировцам не занимать сердечной щедрости. С той поры, гуляя с детьми, Елизавета Тимофеевна брала с собой и Михаила. Показывала город: тут Эрмитаж, здесь Русский музей, вот — Филармония. Он запомнил толпу у входа — и в трудные двадцатые годы музыке были верны многие.

А потом свершилось чудо. Оно произошло в тот вечер, когда Михаил, повадившись к Алексеевым даже на работу, услышал, как из-за плотно закрытых дверей заводского клуба неслась, вздымаясь до самого неба, музыка. Это оркестр Филармонии давал свой первый концерт на заводе. Дирижировал сам Глазунов. Клуб был мал — бывшая церквушка, — и рядом с Михаилом во дворе стояли те, кто не сумел втиснуться в ряды жарко дышавшего зала.

Сейчас у Флотского есть альбомы — наверное, уникальнейшие на земле. В них методично, день за днем, записаны все концерты (4357), оперы (338), балеты (266), которые когда-либо видел и слышал он почти за сорок лет своей жизни в музыке.

Жизнь в музыке? Не громко ли? Но с заключениями подождем.

Итак, программу того первого концерта, слышанного промозглым осенним вечером у заводского клуба, Флотский не запомнил. Помнит лишь, как ушел со двора, только когда стих последний аккорд.

Через несколько дней ноги сами принесли парня к Филармонии. Денег не было — зарабатывал мало, билета — тоже. Но на концерт все же попал, проведенный туда каким-то жалостливым старичком. Это был второй концерт, второе чудо, ставшее первым свиданием с белоколонным залом Филармонии.

Вскоре Алексеевы определили Михаила работать на Кировский, и с той поры он проводит в Филармонии или в театре каждый свободный вечер. С той поры и до нынешних дней он регулярно тратит на театральные билеты половину зарплаты. Шиковать с местами, конечно, не приходится (вот почему сидит сейчас на хорах — там подешевле).

Поддавшись юношескому порыву, едва не угодил в актеры балетного миманса, но, спасибо, выручил призыв в армию. Спасибо потому, что убежден: решительно никаких исполнительских талантов не имеет. Кстати, о Михаиле Ивановиче уже мелькали заметки в газетах. Там он был порой изображен тонким рецензентом, чуть ли не исследователем-музыковедом. Неверно это. Великолепный талант Флотского в том, что он отличный слушатель, самозабвенно любящий музыку, преданный ей безгранично, — не больше того. Но как же это много!

Вполне возможно, что несокрушимая, удивительная любовь Флотского к музыке кое у кого может вызвать улыбку. Он и сам не без юмора рассказывает, как, сделав предложение своей будущей жене, хотел подарить ей полцарства — и вручил билеты на симфонический концерт.

— Михаил Иваныч, — сказала почти испуганно Муся, — я вас люблю и уважаю, но в этой самой Филармонии, наверно, ничего не пойму. Иду только из уважения к вам…

Поняла или не поняла она что-нибудь на том концерте — неизвестно. Но сейчас Мария Алексеевна — постоянный слушатель Филармонии. Так подарил он ей не половину, а все царство, имя которому музыка…

Он был щедрым на такой дар ко всем. На заводе стал страстным пропагандистом музыкального самообразования. Это и при его горячем участии появился на Кировском заводе свой абонемент. Флотский, как, впрочем, и другие энтузиасты, стал «вербовать» первых слушателей. Электромонтер Борис Кусков поначалу отмахивался:

— Ну что ты со своим абонементом привязался!

Флотский не уступал, и Кусков приобрел абонемент. Через год, женившись, попросил уже два — для себя и для жены.

Иные встречали «вербовщика» жестче. Слышались смешки: «Нужен нам твой Шостакович». Он цепенел. И молча жалел: «Что крадут-то у себя, бедняги…» В те дни записал в своем альбоме: «Жизнь без музыки была бы глухой, неполной, бедной...» Он верил сам и старался убедить других, что искусство делает человека выше, лучше, сильнее. И снова думал, оставаясь наедине с собой: «А разве не такие именно люди нужны в обществе, которое строим?»

Таких пропагандистов, как Флотский, на заводе было немало. И вот седьмому абонементу уже десятый год. А недавно Саркисов получил от одного из рабочих такое письмо: «Очень прошу Вас помочь в моей беде. Места, которые мы в прошлом году занимали по абонементу, уже проданы. Помогите купить другие. На всё согласны, только не оставьте нас без музыки…»

Я сама читала это поразительное SOS…

…СЕРЕБРЯКОВ отнял руки от рояля, оркестр стих, и зал, минуту помолчав, взорвался аплодисментами. Потом мы беседовали с пианистом. Он выглядел очень утомленным, признался, что накануне было плохо с сердцем (вот почему стал насторожен Саркисов), но не смог сегодня не играть: ведь абонемент — седьмой!

— Однажды на гастролях в Японии, — сказал Павел Алексеевич, — меня спросил некий эрудит и философ: «Зачем вы стараетесь играть так доходчиво? Ведь серьезная музыка — для узкого круга знатоков, а им ничего не надо растолковывать».

Серебряков помолчал, потом засмеялся:

— В ответ надо было прочитать целую лекцию. Или пригласить эрудита на сегодняшний концерт. Он бы понял, для кого у нас существует серьезная музыка…

***

В МУЗЕЕ Филармонии хранится вырезка из «Красной газеты» за 12 октября 1926 года. Она — о том самом концерте, который слушал когда-то Флотский возле заводского клуба: «Это первый знаменательный шаг к осуществлению лозунга «Искусство — трудящимся». Сколько таких шагов сделано с тех пор!

Мы гордимся цифрами наших достижений — теми, что отчетливо выражаются в статистически сводках, графиках, диаграммах. Но есть достижение, которое не уложишь ни в какие отчеты. Оно — в беспредельно широком мире чувств, мыслей, знаний, открывшихся перед трудовым человеком. И это тоже наша гордость.

И. Князева