Симфонические премьеры

В нынешнем сезоне, предваряющем 60-летие Д. Шостаковича, его музыка звучит особенно часто. Творчеству юбиляра будет посвящен и международный фестиваль «Белые ночи». Знаменательным событием — двукратным исполнением забытой Второй симфонии — открылся сезон.

Как известно, Шостакович написал ее в 1927 году как симфонически-хоровое «Посвящение Октябрю». На конкурсе в честь 10-летия Советской власти сочинение было премировано. Премьера состоялась более 38 лет назад, в канун Октябрьского праздника. Дирижировал Н. Малько. Слушатели и критика приняли сочинение двадцатилетнего композитора горячо. «Октябрь» Шостаковича имел исключительный успех…— сообщалось в одной из ленинградских газет вскоре после концерта. — Сложная музыка оказалась вполне понятной и доходчивой. Громадина звуков, порывистых, растущих, захватывает слушателя как вихрь и влечет куда-то ввысь, к победе. «Октябрь» был подхвачен бурей восторженных аплодисментов. Шостаковича вызывали чуть ли не десять раз».

Это первое обращение выдающегося композитора к образу Октября в симфоническом жанре предвосхищает более поздние и известные претворения у него революционной темы (вплоть до использования в Двенадцатой симфонии одного из встречающихся здесь тематических образований). По сравнению с последующими решениями это представляется как бы тезисным — горячим и броским — изложением будущих музыкально-исторических, музыкально-философских поэм. Известный схематизм сочинения, однако, воспринимается как специфический признак эпохи и жанра. Многими чертами «Посвящение Октябрю» связано с традицией революционного торжества, массового действа на площади. Это — одночастное сочинение, состоящее из двух, приблизительно равных по протяженности, разделов – инструментального и хорового.

«Посвящение Октябрю» было с большим подъемом и мастерством исполнено Симфоническим оркестром филармонии (который, чтобы отличить от «Оркестра Мравинского», иногда именуют «вторым») и хором Ленинградского института культуры им. Н. К. Крупской (руководитель коллектива — И. Полтавцев). Отрадно отметить рост дирижерского мастерства и артистизма у И. Блажкова, достижение им все большей творческой свободы. Вторая симфония очень «по нему»: мужественность, чистота образов, преобладание графического над живописным — качества, близкие индивидуальности дирижера, и потому, наверное, он провел ее с такой внутренней убежденностью и свободой. Суховатости, чрезмерной сдержанности эмоций, порой ощущавшихся в его интерпретациях (особенно музыки романтиков), как не бывало.

Упомяну и о других номерах этой памятной программы. Первый фортепианный концерт Шостаковича очень удачно, с тонким ощущением музыки — то доброй, то колючей юмористичности — сыграл П. Серебряков. Б. Штоколов спел «Пророка» Римского-Корсакова и «Песню о блохе» Мусоргского; последняя прозвучала в оркестровке И. Стравинского (рукопись партитуры недавно обнаружена Блажковым в одном из архивов). Сделанная в 1909 году, инструментовка отмечена печатью утонченного вкуса и заключает в себе несколько потешных изобразительных деталей.

В тот же вечер впервые в Ленинграде была исполнена сюита С. Прокофьева «Стальной скок». В этой музыке сильнее, чем где бы то ни было у Прокофьева, ощутим дух Маяковского. Нужно было обладать большой гражданской смелостью, чтобы в 1925 году в Париже написать и поставить балет, посвященный советской России, музыка которого дышала бы таким душевным здоровьем и оптимизмом. Как обидно несправедливы оценки, порочившие это искреннее и жизнерадостное сочинение.

В прошлом сезоне Е. Мравинский с большим успехом продирижировал программой из сочинений Стравинского, включавшей музыку двух его балетов — «Петрушки» и «Аполлона Мусагета». Видимо, то было начало монографического цикла. Его продолжением явился недавний концерт с программой — «Поцелуй феи» и «Агон».

Пристальный интерес дирижера на нынешнем этапе его творческой эволюции к Стравинскому, очевидно, не случаен: здесь тоже уместно говорить о некоем внутреннем сродстве композитора и исполнителя. Культ разумного, культ совершенного мастерства — это увлекло Мравинского.

«Поцелуй феи» был исполнен — не подберу другого слова — любовно. Мравинский словно стремился доказать неправоту тех, кто видит в этом балете плод равнодушных усилий стилизатора «под Чайковского». Он провел «Поцелуй феи» как-то очень всерьез — но не в том смысле, чтобы драматизировать Стравинского и привнести в его музыку несвойственный ей пыл. Это был Стравинский, с его умением в страстных темах Чайковского расслышать возможности свежих и необычных колористических комбинаций, «симфонизма звучащего воздуха» (Б. Асафьев). Но звучанию этой утонченной и живописной музыки в высшей мере органически присущи, как оказалось, и трепетность, и ласка, и нежность, и душевное тепло.

«Агон» был отрепетирован с поразительной тщательностью. Скрупулезно выверенная звучность ансамблей, мастерство солистов И. Шпильберга (скрипка), И. Малкина (альт), А. Никитина (виолончель), Е. Синицыной (арфа), Э. Шейнкмана (мандолина) — все это впечатляло уже само по себе. Изощреннейшая партитура в звучании предстала рельефной и, казалось, не очень сложной (снова приходится говорить об умении Мравинского прояснять); полифонические хитросплетения и преобразования тем выступали с максимальной наглядностью. Воспроизведение Стравинским старинных танцевальных форм помогало аудитории воспринимать эту необычную, по-средневековому строгую музыку.

М. Бялик