«Вечерний Ленинград», 1 февраля 1969 г.

ПУТЕШЕСТВИЕ В МИР ПРЕКРАСНОГО

Беседа седьмая

Рука, высекающая музыку

Первые творческие шаги всегда характерны для молодого музыканта, дают направление его дальнейшему движению, многое объясняют в творческом облике.

Ныне темпы славы стремительны. Новичок сегодня, завтра уже смело осуществляет десятки концертных программ, несет большую нагрузку постоянных выступлений.

Так получилось и с Юрием Темиркановым, недавним дебютантом, сейчас главным дирижером симфонического оркестра Ленинградской филармонии.

Типичная картина нынешней жизни артиста – почти беспрерывные путешествия, работа с разными коллективами, похвалы, поклонники, критика...

С ИСКУССТВОМ Темирканова я познакомилась, когда он дирижировал оперой Доницетти «Любовный напиток» в Малом театре оперы и балета. Выбор «Любовного напитка» Доницетти для начала штатной работы в театре, когда его первый опыт столь многое решал в дальнейшем творческом положении, несколько удивляет: этот тип оперной литературы не занимал большого места в репертуаре, внимание артистической молодежи привлекали либо современная опера с новизной выразительных средств, сюжетов, форм оперного спектакля, либо принципиальные оперные концепции классиков. Отдавая дань музыке Доницетти, театры чаще ставили «Лючию ди Ламмермур» – оперу с драматическим сюжетом по роману В. Скотта: партию Лючии когда-то пели выдающиеся певицы мира, в том числе А. Нежданова. На вопрос, почему он остановился на «Любовном напитке», Темирканов ответил охотно: Здесь имела значение моя предшествующая работа в том же театре, когда я был еще аспирантом Консерватории. Вот это был действительно ответственный дебют! Я очень волновался. Мне советовали выбрать что-нибудь малоизвестное, где было бы легче скрыть неопытность. А я выбрал «Травиату». Самую популярную оперу. Только «Евгений Онегин» Чайковского может с ней соревноваться в популярности. Почему «Травиату»? Потому что бесконечно люблю Верди и считаю, что в опере до сих пор никто его не превзошел. У него есть все: сюжеты, которые всегда трогают сердце, — идеальные оперные сюжеты — ничего лишнего, каждый персонаж глубоко человечен. Он знает вечную истину: в опере нужно петь. Красиво, выразительно. Нужно уметь петь.

«Травиата» - шедевр оперной выразительности. Меня увлекла задача самому активно воплотить эту музыку. Может быть, я был немного самонадеян: мне хотелось вдохнуть тепло, живую кровь в постановку, изрядно обветшалую. Опять «Травиата» – говорили профессионалы, и не заходили в этот день в театр.

Темирканов рассказывает, как он пытался узнать побольше о вердиевских постановках Тосканини; разумеется, читал о Верди, и чтение помогало ему познать эту благородную душу, как в старых исторических источниках нашел рассказы о постановке «Любовного напитка» в 1844 году в том же здании, где ныне находится Малый театр оперы и балета, а тогда располагалась петербургская Итальянская опера. Пели великие итальянцы. Виардо Гарсиа, которую любил Тургенев, Тамбурини. Но прежде всего тщательнейшим образом он изучил саму оперу. Он представлял каждую ее фразу с полной определенностью: иногда ему казалось, что смог бы её исполнить как профессиональный певец. Музыка была неотделима от действия. Зная за собой склонности к подражанию, Темирканов не смотрел другие спектакли. Составил свой режиссерский план, хотя понимал, что этой стороной займется постановщик. Ему было важно не только слышать музыку, но как бы видеть действие, мизансцены, представлять внешний облик героев.

Он говорил мне так:

– Если музыка звучит по-настоящему, драматически выразительно, она диктует сценическое действие. Певец поет, слушает оркестр и часто интуитивно, без режиссёрской подсказки находит драматический рисунок роли. Вероятно, в этом одна из специфических особенностей оперной работы: самая тесная, непосредственная, конкретная связь слуховых и зрительных впечатлений.

«Травиата» показала, как любит, чувствует, понимает молодой дирижер вокал, звучание, динамику человеческого голоса.

После «Травиаты» ставить «Любовный напиток» было сравнительно просто. Лирика окрасилась добрым юмором. В пении дирижер требовал легкости, в сценическом ведении — абсолютной естественности. Он хотел, чтобы люди, пришедшие в этот вечер в театр, действительно отдохнули, получили удовольствие, чтобы все им нравилось в этой забавной, наивной и по-своему трогательной истории без малейшей нотки печали.

Успех постановки превзошел ожидания: люди ощутили в опере дыхание настоящего искусства – дирижерского, вокального.

***

«Любовный напиток» показал: Темирканов – оперный дирижер не по воле случал. Ему свойственны чувство сцены, драматургии, режиссерский талант, объединяющий всех творцов оперного спектакля.

Проявив себя ярко в опере, Темирканов_: с большой энергией устремился к симфоническому дирижированию и вскоре был назна­чен главным дирижером симфонического оркестра Ленинградской филармонии – коллектива, славив­шегося быстротой охвата нового музыкального материала, реперту­арной инициативой.

Темирканов^- видел только один путь утверждения авторитета – не администрировать, не решать за других: прежде всего самому упор­но работать с оркестром, убеждать на практике, отбором интересного репертуара, репетиционной рабо­той. Дисциплину и стиль репети­ционной работы он поставил в центр художественного роста кол­лектива и своего, личного художе­ственного роста.

Есть дирижеры, намечающие на репетиции черновой исполнитель­ский эскиз, оформляющийся, а иногда даже существенно изменяю­щийся на самом концерте. Темирканов – и здесь видно влияние Кондрашина, Мравинского – при­ходит на репетицию с точным пла­ном, предъявляет оркестру проду­манные, обоснованные требования и добивается их осуществления и шлифовки перед концертом, не на­деясь на эстрадное вдохновение. Определенный план дает рабочий настрой оркестру.

Очень увлекательно, поучительно наблюдать, как под управлением дирижера словно заново рождается, формируется произведение, но как труден, мучителен путь к концерту, к единичному концерту, оставляющему впечатление непринужденного музицирования. ... Я сижу в уголке Большого зала Ленинградской филармонии, на красном диване между колоннами, где обычно устраиваются музыканты, чтобы не только наслаждаться музыкой, но и изучать приемы маститых артистов. Юрий уже второй час работает с оркестром. Без устали. Спокойно. По-черновому. Стараюсь уследить за логикой мысли дирижера: как он добивается осуществления своего представления музыки, как убеждает оркестр, делает его своим единомышленником.

Почти никаких живописных фраз, вызывающих обычно настороженность бывалых музыкантов: не скрывается ли за красноречием профессиональная слабость? Указания кратки: здесь струнным лучше играть движением смычка вниз. Взмах руки в сторону духовых: они чрезмерно выдвинулись из общей ткани. Чувство боли на лице: ну да, валторнист сфальшивил.

Оркестр давно знает это произведение – Вторую симфонию Рахманинова, играл ее не раз с другими дирижерами. Как было бы удобно и спокойно повторить привычное, подчинившись инерции оркестра. Так и делают неопытные дирижеры. Но у Темирканова сложилась своя трактовка. Он не мыслит работы вне творческой активности и инициативы. Он должен жить в музыке, чувствовать ее своей, переживать каждое ее мгновение. Он сам проходит с оркестром весь путь оформления замысла. Одно-два замечания: задача ясна – преодолеть некоторую вязкость, многословие оркестрового письма Рахманинова, сказавшиеся во Второй симфонии. Оркестр опытен, но все же приходится говорить и об элементарных истинах.

У Темирканова тончайший слух на звуковые соотношения. Как полководец на поле боя, он распоряжается войсками – оркестровыми группами, распределяет их звучность, выдвигая то, что кажется главным.

Почему-то на память приходит все тот же неприхотливый «Любовный напиток». Ничего нет общего между двумя столь разными сочинениями. Но как там, так и здесь – песенность. В симфонии оркестр поет все более гибко, сочно, и слышится в его звучании поющая душа русского человека, его боль, сомнения – все, что услышал автор в себе и в окружающем мире в 1907 году, когда вдалеке от России, в Дрездене, куда уехал, чтобы работать, прислушивался к вестям с родины после революционной бури 1905 года. Симфонизм — не самая сильная сторона рахманиновского гения. Не каждый дирижер обычно выбирает симфонии этого композитора. Темирканову они близки и песенностью, и лирическим началом, развитием симфонической лирики, умеренно напряженной, непосредственной, глубоко эмоциональной.

...Уже второй час идет репетиция – переделки, шлифовка. Конца не видно. Еще раз. Еще. Постепенно вырисовывается цельность, основанная не столько на контрасте внутри каждой части, контрасте тем, сколько на сопоставлении частей: спокойного начального аллегро, второй части – марша или скерцо – с игрой ритмов и красок, третьей – медленной, рисующей русской пейзаж, и праздничного, в народном духе финала.

Вспоминаю прочитанное: Римский-Корсаков, мнение которого Рахманинов чтил, прослушав первое исполнение симфонии, нашел, что в ней отсутствуют цельные связи между частями и их художественная обусловленность. Дирижировал тогда сам Рахманинов, значит, впечатление нельзя было отнести за счет просчетов интерпретации.

Изменились ли спустя шесть десятилетий наши представления о цельности или традиции исполнения, передаваемой из поколения в поколение?

В интерпретации Темирканова ощущается крепко «сбитая» последовательность. Ничего случайного. Эта красота, возникшая из точного расчета, давшего крылья непосредственному чувству. Нет оркестра: есть один инструмент, на котором играет дирижер, одно дыхание сотни музыкантов.

Дирижер, кажется, доволен. Теперь можно сделать перерыв для краткого отдыха. Оркестранты расходятся по артистическому фойе. Просматриваю партитуру. Когда-то гениальный композитор и дирижер Густав Малер мог и любил помечать в партитуре все – он обладал умением детализировать партитуры мельчайшими штрихами, стремился зафиксировать каждую мелочь ясно, точно.

У Темирканова еще нет такой потребности. В партитуре помечены главным образом структурные моменты, купюры, темп, вернее, пульс – то, что Рахманинов считал главным для дирижерского представления музыки. Оркестр должен безошибочно чувствовать связь – неразрывную, естественную – заданного дирижером с образным представлением сочинения, его тканью. фактурой, выразительностью. Кое-где подчеркнуты кульминации – их нужно сделать ярче, полнее. Кое-где определены приемы звучности – их следует подсказать концертмейстерам, если сами они предварительно не определят их в занятиях. Выписаны штрихи струнных, акценты.

... Короткий звонок созывает оркестр. Начинается вторая половина репетиции.

На этот раз произведение проигрывается без остановок и потому можно проследить за эффективностью жеста дирижера. Ненавязчивая воля его передается оркестру через жест пластичный, целенаправленный и главное всегда соответствующий музыкальному образу: рука словно рисует музыку так, что помогает ее почувствовать» не только оркестрантам, но и всем слушателям. Дирижер отказывается от жеста, точно соответствующего ритмической «сетке»: здесь доверие квалификации оркестра. Жест передает настроение, дыхание – эмоциональный подтекст. Это зримое переживание. Рука словно высекает музыку. Именно в жесте видно, что дирижер показывает не себя, а сочинение, стараясь открыть людям его сокровенный смысл.

Цельное проигрывание – почти что концерт. Почти, ибо здесь, на репетиции, все-таки, преобладают расчет, анализ, самопроверка. Сейчас в игре больше наблюдения, чем увлечения, а вечером, на концерте, будет наоборот. Праздничная обстановка концерта, публика заполнившая зал, яркий свет люстр, красота белых колонн, торжественный момент, когда служители распахнут бархатную портьеру, прикрывающую выход на эстраду, – все на концерте создаст подъем, воодушевление, совсем иное, особое состояние. Кто пережил его хотя бы раз, всегда будет ждать повторения этих драгоценных волнующих моментов, когда произведение рождается волей артиста.

ПРОШЕЛ еще один концерт. Разошлась публика. Погасили свет в зале. Из служебного подъезда Филармонии выходит худощавый молодой человек, уставший после работы. Завтра он станет обдумывать: что было хорошо, а что плохо, что необходимо учесть, исправить для будущих концертов. Завтра станут звонить друзья, высказывая свои замечания. Он еще не очень пока верит восторгам окружающих. Он и рад, и немножко ошеломлен стремительным взлетом славы. У него немало трудностей, задач, забот. Главное – оправдать надежды и доверие оркестра: побольше интересных программ, циклов – так, чтобы каждое выступление было праздником, чтобы не угас энтузиазм. Он понимает и радость, и опасности успеха, которые надеется преодолеть с помощью двух простых секретов: скромности и работы.

София Хентова