«Советская Россия», 3 февраля 1972 г.

МУЗЫКА ДЛЯ НЕГО — ЛЮБОВЬ ВЕЛИКАЯ

НЕТ НУЖДЫ представлять как-то особо Юрия Темирканова. Он главный дирижер симфонического оркестра Ленинградской филармонии, заслуженный артист республики, лауреат Государственной премии РСФСР имени Глинки. Афиша, извещающая о концерте Темирканова, действует на любителей музыки как удар гонга, студенты-дирижеры Ленинградской консерватории знают на память темиркановские акценты.

Меж тем его самого от консерваторского класса отделяют неполные пять лет. Был один день, когда он без сомнений, колебаний и грусти подписал распределение в филармонию родного Нальчика. И был день следующий: он выступил в конкурсе, победил, получил несколько предложений завидных, и сразу стал знаменитостью. Одна ночь разделяла эти два дня. Вчера и сегодня он знал столько же и столько же умел…

Ведь ничто, казалось, не предвещало столь бурного начала. Он не был ребенком-вундеркиндом, не был надеждой консерватории. Более того, и особым усердием не блистал, и послушанием не радовал. Он любил футбол, был жаден до впечатлений. Прожил юность обыкновенную, щедрую в обыкновенности своей.

Но кто сказал, что музыку рождает в душе лишь созерцание клавира и крепко стиснутый рукой скрипичный смычок? Плеск смуглых тел в стремительном горном ручье — музыка… Печаль и радость и глазах людей — тоже музыка… Ленинградские закаты, столь похожие на рассветы, — музыка…

Он слишком рано, незаметно, выстрадал свою музыку, однажды возненавидев ее. Вдруг увидел в себе художника. Солнечный свет, оживший под кистью, ошеломил до потрясения, до лихорадки. Хотелось нарисовать все — день и ночь, дома и людей, облака и трамваи. Мешала лишь скрипка. Ненавистная скрипка. Он задвинул ее глубоко под кровать и решил уйти из музыкальной школы. Не ушел не только потому, что в свои тринадцать лет не умел и не мог принимать самостоятельно столь серьезных решений. Понял: солнечный свет нарисованного им мира рождала не кисть — музыка!

И все-таки он в тот миг приносил музыке жертву. А коль приходится жертвовать, смирять себя, заставлять, так во имя чего-то самого важного… Не потому ли ему нравится быть первым в школе? Не потому ли, получив в консерватории диплом альтиста, он прошел от начала еще один ее круг только уже по классу дирижирования?

К тому времени, когда Юрий Темирканов, благодаря и вопреки своим усилиям, получил в Ленинградской консерватории блестящее образование, он уже знал: музыка для него — любовь великая и тяжкий крест. И еще он знал: при необходимости он сумеет добиться жесточайшей из побед — победы над самим собой.

В момент решительный, усилием воли он собрал воедино все разнообразие пережитого и виденного, всю страсть и нежность, все смятение души, весь свой опыт человека и музыканта и щедро, азартно выплеснул это богатство на конкурсном испытании. Сумел, смог, заставил публику, оркестр, осторожное жюри сначала изумиться, а потом понять и принять себя таким, каков есть. Обычная конкурсная закономерность. Прошедшие годы лишь подтвердили это.

Конечно, он вошел в известность, как по волшебству. На него обрушился праздник. Он увлекся праздником? Чуть-чуть. Ему нравилась сцена, великолепие зала, аплодисменты. Успех был непривычен и потому будоражил, радовал. Но еще более радовала возможность творить. Это большое желанное чувство — нести музыку с прекрасной сцены прекрасным слушателям. Способность независимо от обстоятельств сильно и непосредственно переживать музыку, яркий темперамент, открытость характера, обнаженность нервов — все это вместе рождало в душе состояние вдохновенное.

Молодость — это смелость. Молодость — это щедрость самоотдачи и избыток сил. Но! Трижды но… Помните? «Если бы молодость знала…» Он должен был знать. Ибо от незнания не спасет ничто: ни одаренность, ни везение. Исчерпать вдохновение можно в два счета, и у везения, как у всякого волшебства, — жизнь коротка. И тогда молодость становится опасностью, известность — испытанием на прочность…

Он был при музыке рабочим, он иной раз был каторжником при музыке. Концерт — итог. И репетиция — тоже итог. Репетиция — импровизация для него пока слишком большая роскошь. Он приходит на репетицию с четким замыслом, точным планом. И замысел этот должен быть не только интересным, эффектным, оригинальным. Он должен быть логичен, обоснован. В противном случае оркестр не почувствует органическую связь дирижерской заданности с мелодической тканью произведения, его образным строем. Без живого отклика оркестра невозможно отшлифовать самый распрекрасный замысел на репетиции. Все будет сухо, серо, мертво.

Темирканов получил «готовый» оркестр — коллектив творческий, опытный, великолепно сыгранный… И коллектив требовательный. Уважение оркестра, полное взаимопонимание тоже надо было заслужить. И тоже тяжким трудом. Прекрасно, когда дирижер — человек с настроением чутким, когда вдохновение его крылато.

Если сказать, что он работал много, не щадил себя, не жалел, что за четыре года не отдыхал ни дня — это будет правдой. В первый раз, объехав с концертами все европейские столицы, он ни одной из столиц не видел.

Но, пожалуй, правомерно утверждать, что вся эта нелегкая работа существовала по необходимости, что нельзя было сузить рамки занятости, ограничить себя. Став главным дирижером симфонического оркестра Ленинградской филармонии, он официально расстался с театром. Перестал быть по должности дирижером Малого театра оперы и балета. Но уйти из театра окончательно не смог. Театр ставит «Порги и Бесс» Гершвина — «это великолепная, великолепная музыка!» Камерный оркестр филармонии готовит программу исполнительски трудную, адресованную аудитории специфической, очень подготовленной — «ведь это заманчиво, согласитесь». Телевидение предлагает очень своеобразное концертное решение Шестой симфонии Чайковского — «надо использовать любую возможность обращаться к Чайковскому». И он многоярусно, семислойно, со страстью и любопытством наваливает на себя всю работу — «не могу пережить, если делается что-то очень интересное и без меня». Пока же он молод, а молодость не всегда расчетлива…

Но как часто в последнее время он недоволен собой. Подолгу сидит после концерта в одиночестве, «проигрывает» всю программу в обратном порядке…

Он многое заново пересмотрел. От многого отказался. Из четырехлетнего опыта отобрал без оговорок лишь крупицы. Сейчас гораздо яснее, чем раньше, видит, что он еще ищет, еще растет.

Его долго хвалили, и эта хвала создавала инерцию такой силы, что признание опережало заслуги. Теперь пришла пора отработать с лихвой собственную славу, нести за нее всю тяжесть ответственности.

Э. Горчакова