«Советская культура», 1 апреля 1973 г.

ДРУЖБА, МАСТЕРСТВО, ВДОХНОВЕНИЕ

Выдающемуся советскому дирижеру Евгению Александровичу Мравинскому исполняется 70 лет.

В центре его творческих интересов — сочинения Дмитрия Дмитриевича Шостаковича.

Известность Евгения Мравинского началась с интерпретации им в 1957 году Пятой симфонии Шостаковича.

Об этой примечательной странице советского музыкального искусства рассказывает очерк доцента Ленинградской консерватории, кандидата искусствоведения С.М. Хентовой.

ПОЗДНЕЙ весной 1937 года Дмитрий Шостакович написал начальные страницы Пятой симфонии.

В отличие от предыдущей, Четвертой, вынашивавшейся долго, с колебаниями, новое произведение родилось быстро: его лучшая, медленная часть сочинялась всего три дня.

После страданий и неуверенности, вызванных резкой критикой оперы «Катерина Измайлова» («Леди Макбет Мценского уезда»), наступило внутреннее спокойствие, напоминавшее о счастливых временах работы над Первой симфонией, с которой Пятая перекликалась удивительной душевной гармонией.

Шостакович создавал портрет всеобщий: люди тридцатых годов узнавали себя. Потому Алексей Толстой, Александр Фадеев, Генрих Нейгауз разными словами, но одинаково по смыслу определили тему произведения: становление личности, преодоление трагического.

Вывод был на этот раз открыто оптимистическим, что особенно четко выявлялось в финале. «В центре замысла своего произведения я поставил человека со всеми его переживаниями, — пояснял Шостакович, — и финал симфонии разрешает трагедийно-напряженные моменты первых частей в жизнерадостном, оптимистическом плане».

Симфония была закончена двадцатого июля 1937 года.

С осени началась подготовка к торжественной декаде советской музыки в ознаменование двадцатилетия Октябрьской революции.

Симфонию включили в программу декады. Исполнение поручили молодому дирижеру балетных спектаклей Ленинградского театра имени С.М. Кирова Евгению Мравинскому.

Шостакович едва был с ним знаком: в консерваторию Мравинский поступил в 1924 году, когда Шостакович обучался на последнем курсе. Балеты «Золотой век» и «Болт» шли под управлением других дирижеров, симфонии «ставили» Н. Малько, А. Гаук, Ф. Штидри. Мравинский находился в тени. Индивидуальность его формировалась медленно: в 1937 году ему было уже тридцать четыре года, но за филармоническим пультом он появлялся нечасто.

Болезненно скромный, замкнутый, сомневавшийся в своих силах, он на этот раз принял предложение представить публике новую симфонию Шостаковича без колебаний. Вспоминая необычную для себя решительность, дирижер впоследствии и сам не мог ее психологически объяснить. «До сих пор не могу понять, — писал он в 1966 году, спустя почти три десятилетия, — как это я осмелился принять такое предложение без особых колебаний и раздумий. Если бы мне сделали его сейчас, то я бы долго размышлял, сомневался и, может быть, в конце концов не решился. Ведь на карту была поставлена не только моя репутация, но и — что гораздо важнее — судьба нового, никому еще не известного произведения композитора, который недавно подвергся жесточайшим нападкам за оперу «Леди Макбет Мценского уезда» и снял с исполнения свою Четвертую симфонию».

Возможно, на решение повлияла надежда получить в процессе исполнительской работы помощь автора, опереться на его знания и опыт: доброта, готовность творческой поддержки, которую по первому зову всегда проявлял Шостакович, была уже общеизвестна. «Однако первые встречи с Шостаковичем, — вспоминает Мравинский, — нанесли моим надеждам сильный удар. Сколько я ни расспрашивал композитора, мне почти ничего не удавалось «вытянуть» из него». «Мне показалось, что он слишком много копается в мелочах, слишком много внимания уделяет частностям, и мне показалось, что это повредит общему плану, общему замыслу. О каждом такте, о каждой мысли Мравинский учинял мне подлинный допрос, требуя от меня ответа на все возникавшие у него сомнения», — вспоминал композитор.

«Так вот, с Пятой симфонией, — признается Мравинский, — я поначалу ничего не мог добиться, даже указаний о темпах. Тогда мне пришлось пойти на хитрость. Во время работы за роялем с автором я нарочно брал явно неверные темпы. Дмитрий Дмитриевич сердился, останавливал меня и указывал нужный темп. Вскоре он «раскусил» мою тактику и стал сам кое-что подсказывать. При этом он не избегал «литературной» конкретизации содержания, образных пояснений.

Только на пятый репетиционный день Шостакович перестал тревожиться за исполнение, поняв, что и «такой метод является безусловно правильным…», что «дирижер не должен петь подобно соловью». Сочинение «собиралось» в единое целое; Мравинский за пультом отнюдь не был сухо теоретизирующим музыкантом — из тщательного изучения материала рождалось исполнение артистичное и мощное.

Чем ближе подходила премьера — а репетировал Мравинский долго — тем теснее сближались композитор и дирижер, росло доверие Шостаковича, тем яснее он ощущал, что благодаря Пятой нашел «своего» дирижера, творческого единомышленника. Мравинский рождался как симфонический дирижер с музыкой Шостаковича.

Двадцать первого ноября 1937 года в Ленинградской филармонии состоялась премьера. Собрался весь музыкальный Ленинград. Один из активных участников музыкальной жизни, В. М. Богданов-Березовский, сохранил в памяти колоритную картину того вечера, выделяя властное впечатление перелома, которому способствовала дирижерская сила Мравинского: «Зал был переполнен и возбужден… Всех волновали вопросы: куда пошел Шостакович после «разносной» критики, как и чем ответит на нее, какое впечатление произведет его новое произведение?

Помнится, Мравинский вышел в тот вечер на эстраду стремительной, уверенной походкой, с совершенно непроницаемым видом. Он стал за пульт столь спокойно и властно, что в оркестре и публике воцарилось доверие к «звуковому слову», которое он должен был произнести. С первых звуков доверие полностью оправдалось. Элемент сенсационности, ощущавшийся в ожидании, исчез. Все поняли: родилось большое, философски глубокое, выстраданное произведение огромной воздействующей силы… Я считаю, что в том благоприятном приеме, который встретила Пятая симфония, очень большая заслуга Е. Мравинского, ее первого интерпретатора».

Дирижер включил симфонию в программу своего выступления на Первом всесоюзном конкурсе дирижеров в октябре 1938 года, продолжая уточнять исполнительские контуры. Уровень исполнения был настолько высоким, что Г. Нейгауз даже признавался, что «…именно это исполнение окончательно убедило… в том, что произведение Шостаковича гениально».

В результате годичной работы над интерпретацией основные черты Мравинского как исполнителя Шостаковича определились в Пятой симфонии с полной ясностью: монументальность, сила и воля утверждения идеи, без малейшей расслабленности, активность развития музыки, сдержанность лирического чувства (то, что сам дирижер называет у Шостаковича «маскировкой чувства»), подчеркнутое немногословие, лаконизм точных штрихов и темповых характеристик, импульсивность ритма.

Счастливым оказалось совпадение: обратившись к классическим закономерностям, повернувшись от страстного, безудержного потока к самодисциплине, которая подчеркнула мощь его фантазии, Шостакович обрел дирижера, которому были близки именно эти качества: Пятая словно писалась для Мравинского, для выявления такой исполнительской индивидуальности.

После Ленинграда Пятая симфония прозвучала в других городах. Повсеместно рос энтузиазм поклонников. После одного из исполнений знаменитый певец — семидесятилетний И. Ершов, совсем еще недавно возмущавшийся новациями балета «Золотой век», — упал в артистической комнате филармонии на колени перед изумленным Шостаковичем.

Симфонию безоговорочно приняли и истолковали как «ответ на критику» — такое резюме утвердилось на многие годы. Мравинский, как истолкователь, знавший сочинение лучше кого бы то ни было, выступил в печати с кратким, но весьма многозначительным, смелым суммированием содержания симфонии и ее места в истории современности. Он писал: «Пятая симфония Д. Шостаковича — это самое выдающееся симфоническое произведение из всех, созданных за последние двадцать лет. Я считаю, что эта симфония — явление мирового значения. Она потрясает силой и глубиной философского замысла, воплощенного в строгих, подлинно классических по своей простоте и величию, формах». Вместе с тем дирижер честно говорил о заметной слабости финала по сравнению с другими частями симфонии: «Шостакович прилагает большие усилия, чтобы финал стал утверждением объективного положительного вывода… это утверждение достигается в значительной степени внешними приемами».

Осенью 1938 года Мравинский был назначен главным дирижером оркестра Ленинградской филармонии — это явилось результатом не только его победы на Всесоюзном дирижерском конкурсе, но и триумфа Пятой симфонии, которая с тех пор постоянно звучит под его управлением.

Вскоре Шостакович был приглашен преподавать в Ленинградскую консерваторию. В композиторский класс тридцатилетнего профессора пришли Г. Свиридов, О. Евлахов, чуть позднее — Ю. Левитин, А. Лобковский, И. Болдырев, И. Добрый, М. Кацнельсон, Г. Уствольская.

На той же декаде советской музыки прозвучал Фортепианный концерт Георгия Свиридова. Этой премьерой тоже дирижировал Мравинский. Так складывалась композиторская школа Дмитрия Шостаковича, представители, которой составили ведущее звено молодого поколения советской музыки. Таким образом, Мравинский оказался у истоков славы и выдающегося ученика Шостаковича — Георгия Свиридова.

Пятая симфония ознаменовала начало нового этапа в творчестве композитора. Не только стиль — определилась вся личность Шостаковича, выявился облик художника, для которого жизнь — предназначение общественное. И он с той же полнотой служил ему, с какой в шестидесятые годы прошлого века дед его, революционер-каракозовец Болеслав Шостакович, служил революционным идеалам.

Именно Мравинский обратил внимание на эту связь творца-музыканта с великими устремлениями шестидесятников: «Особенно… близок… Шостакович к той традиций, которая протянулась до наших дней от декабристов, Белинского, шестидесятников — благороднейших, смелых, хотя в чем-то, быть может, наивных и прекраснодушных «рыцарей духа», мечтавших о всеобщем счастье, ненавидевших насилие и готовых пожертвовать всем ради искоренения общественного зла».

С Пятой симфонии не только обличение зла, а борьба со злом во всех его проявлениях — беспощадная, бескомпромиссная — стала главной, настойчивой, постоянной темой творчества Шостаковича. И эту тему Мравинский всегда подчеркивал своей интерпретацией, ничего не смягчая, не сглаживая в звучании музыкальных трагедий Шостаковича.

Пятая симфония стала началом цепи величайших симфонических открытий, сделанных Шостаковичем. Как верный единомышленник, эти открытия с той поры стал доносить людям Евгений Мравинский — первый и выдающийся истолкователь Пятой, Шестой, Восьмой, Девятой, Десятой, Двенадцатой симфоний — значительной части того, что создал для оркестра Дмитрий Шостакович.

Софья Хентова