«Вечерний Петербург», 7 февраля 1995

Интеллект и нежность

Все чаще на афишах Большого зала Петербургской филармонии появляется имя дирижера Владимира Альтшулера.

Выходец из академического симфонического оркестра, где он долгое время был концертмейстером альтов и одновременно руководил Камерным филармоническим коллективом, этот сезон В. Альтшулер начал в должности дирижера академического оркестра. Исполненные им в последние годы симфонические программы, усложняясь от концерта к концерту, позволили говорить о сложившихся чертах его дирижерского стиля. Очевидные качества музыканта-интеллектуала делают Альтшулера одной из тех фигур, за которыми может оказаться будущее петербургского дирижирования. Поэтому, кажется, самое время внимательнее вглядеться в работы этого мастера.

Недавно в Большом зале Филармонии прошли два его концерта. В первый вечер прозвучала симфония Гайдна «Курица», во второй – «Неоконченная» Шуберта, вторые же половины обоих концертов были отданы симфонии Брукнера № 2.

Играть симфонии Брукнера очень сложно, ибо они – музыкальные раздумья, невероятно масштабные и в пространственном, и в смысловом планах. Современники композитора, музыканты второй половины ХIХ века, отказывались исполнять его музыку, сетуя на неимоверные длинноты, на самом же деле – ощущая свою беспомощность перед его гигантской музыкальной мыслью. Философский масштаб симфоний Брукнера был оценен только в ХХ веке. Исполнение брукнеровских симфоний стало возможно только с развитием искусства дирижирования, но и сегодня далеко не каждый музыкант отваживается включать в свои программы его сочинения. Способность В. Альтшулера мыслить музыкой как процессом становления идеи, напротив, словно вела его к исполнению Брукнера. А подступом к брукнеровскому симфонизму стали некоторые произведения из предшествующих программ: Первая симфония Брамса и «Поэма экстаза» Скрябина.

Общая смятенность, пронизывающая все части Второй симфонии Брукнера, обрела в трактовке Альтшулера благородную строгость. Скорбно-мятущиеся образы были серьезны и мужественны, нигде не обнаружив черт мелодраматизма. Беспокойно-протяжные темы второй части звучали просто, одухотворённо, тяготея к торжественности. Тягучую медлительность темпа дирижер наполнял движением собственной мысли, паузы – музыкальном содержанием. Властный характер менуэта, овладев всей третьей частью, бросал отсветы на другие ее образы так же, как хаос взвившегося «роя» струнных окрасил собою финал, все более вырывавшийся из этой смуты к устойчивости. Как и в симфонии Брамса, суровый драматизм музыки не обрел черт трагической безысходности и отчаяния. Вероятно, можно говорить об определенных мировоззренческих принципах Альтшулера-музыканта: это действенность и стремление к аналитическому мышлению, свойственные ему и в драматических фрагментах, и в лирике, никогда не переходящей в чувствительность.

Исполнение брукнеровской симфонии высветило лучшие черты дирижерского почерка Владимира Альтшулера. Прежде всего это – ясность логически организованной музыкальной фразы. Чтобы оценить ее, достаточно услышать проведение любой из тем симфонии.

С культурой фразировки связано еще одно свойство его игры: слух дирижера охватывает всю толщу музыкальной ткани, делая логику «подводных» движений столь же важной, как и логику слышимых вершин. Здесь можно напомнить хорал из четвертой части, где в торжественные переходы аккордов вплеталась певучая лирика подголосков, очерчивая возвышенно-прозрачные линии. Ни один мотив, ни одна тема не пропадет, не канет в никуда. Каждую фразу, даже если она уходит из верхних голосов в плоть музыки, дирижер всегда «провожает» и отдает последующему движению, что способствует живому мерцанию музыкальной ткани. Интерпретаторский стиль Альтшулера представляется типом интеллектуального дирижирования: стихийная музыкальность не может здесь быть самоцелью, она неизменно направлена в организованное русло замысла.

Интересно и то, что в руках Альтшулера оркестр обретает новое звуковое качество. Во-первых, каждая группа инструментов имеет у него свой характерный звук, отмеченный собственным тембром и прикосновением. Особенно это касается вторых скрипок и альтов, словно вынутых из глубин оркестра и явленных слушателю (что происходит нечасто, ибо внимание дирижеров отдается обычно краям струнной группы: первым скрипкам и виолончелям с контрабасами). Во-вторых, яркость инструментальных тембров обеспечивает насыщенное звучание всего оркестра, что особенно слышно в его кульминациях – упругих, благородных, никогда не переходящих в надрыв или холодное покрикивание. При этом жест дирижера всегда лаконичен и ясен, лишен какой-либо позы и претензии на эффект.

Еще одна особенность выступлений В. Альтшулера – его нежный контакт с оркестром. Оркестр для него – прежде всего партнер, причем партнер уважаемый и всегда выступающий с ним на равных. Поэтому первый поклон после концерта – оркестру. И потом, присоединяясь к общему хору аплодисментов, дирижер всегда сам аплодирует оркестрантам.

Надежда Маркарян