«Вечерний Петербург», 22 мая 1995

Фестивальные фрагменты

Не служат месс для жертв кровавой бойни

В Большом зале Филармонии прозвучал «Военный реквием» Бриттена. Концерт был посвящен 50-летию Победы.

Даже тот, кто вовсе не интересуется музыкой, наверняка наслышан о реквиеме. Потому что «Реквием» сочинил Моцарт, и за этим сочинением стоит полная мистики тайна.

Но траурная месса со словами «Requiem aeternam» есть не только у Моцарта. Созидая традицию – а иногда опровергая ее, – к этому жанру обращались Палестрина и Керубини, Берлиоз и Брукнер, Брамс и Верди. Бриттен занимает в этом ряду особое место.

«Военный реквием» – произведение одновременно духовное и светское. Отстраненная возвышенность литургических формул сплетена здесь с живыми строками поэта Уилфреда Оуэна. Вселенская печаль хоральных песнопений – с нервным изломом музыкальной речи.

Религиозное и мирское. Вечное и конкретное. Смерть как философская категория и смерть с «костлявой рукой», в «похлебку льющая свинец». Взаимодействие двух сфер рождает почти театральную драматургию. А переключение из одной в другую напоминает смену кинематографических планов. И, как в театре или кино, «Военный реквием» требует от интерпретаторов прежде всего мировоззрения.

...Нарушив архитектурные ритмы Большого зала и вытеснив часть кресел, в партер вдались квадратные подмостки. Здесь, на переднем плане, – Камерный оркестр Филармонии и два певца: тенор Н. Робсон, баритон А. Шмидт. Это – область повествовательного сюжета и его осмысления. Английского языка и мирских проблем. Это малый круг действия. Руководит им дирижер В. Альтшулер.

На основной сцене – Академический симфонический оркестр Филармонии, Санкт-Петербургский камерный хор и Хор телевидения и радио (руководители Н. Корнев и В. Столповских), орган (М. Мищенко), певица – сопрано (Е. Устинова). Над сценой, образуя третий пространственный уровень, разместился Детский хор (руководитель С. Грибков). Это большой круг действия, всей его громадой управляет гостья из Англии дирижер Ш. Эдвардс. Здесь царят законы классического реквиема и звучит латынь. Здесь тема скорби обретает обобщенное толкование.

Начавшись в большом круге, «Реквием» не сразу обрел уверенность. Он трудно сдвигался с места, и хотя усилие заложено в самих тяжко восходящих аккордах, стоны оркестра оказались лишены напряженного преодоления. Паузы зияли пустотой.

Однако уже в «Dies irae» мощь стала нарастать. Болезненность диссонансов сделалась ощутимей. Идея преодоления взяла верх. Лучистая медь воспарила над другими инструментами, окрасив оркестр в тона благости и чистоты.

Ш. Эдвардс тяготела к лирической трактовке «Реквиема». Округлая текучесть фразы. Парящие «купола» хоровых трезвучий. Ударные – без трагедийного пафоса. Правда, в «Libera me» прорывался драматизм, но драматические фрагменты чередовались с кусками, лишенными действенной устремленности. Струнные звучали иногда общим местом. Портил картину смешанный хор: от нечеткой артикуляции страдал ритм. Но светлый дух, внесенный в исполнение личностью Ш. Эдвардс, освящал этот «Реквием».

Стоило посмотреть, с какой элегантностью дирижеры принимали музыку из рук друг друга.

Если у Ш. Эдвардс преобладала лирика, то В. Альтшулер выдержал малый круг в остро драматической манере. Она получила зримое воплощение в пространстве: певучую плавность рук Ш. Эдвардс сменял энергичный, графически ясный жест В. Альтшулера. Этот жест моментально воплощался в завершенную оркестровую фразу. Он сообщал музыке особый нерв, пронзительность, дерзал раздвинуть сюжетные контуры стиха, чтобы заглянуть внутрь.

Там – разорванная отчаянием мелодия. Штыком изуродованные ритмы. С этой экспрессией замечательно справлялись Н. Робсон и А. Шмидт, заставляя судить себя не по певческим законам, а по законам интеллектуального искусства. Отстраняясь от сиюминутных переживаний, их голосами пела сама мысль. Оркестр существовал в диалоге с ней.

Еле теплящееся тремоло струнных. Невесомые скачки деревянных духовых. Тонкая, почти вокальная филировка звучаний. Истонченный до пианиссимо фон – и открытая воспаленность инструментальных реплик.

Мастерская работа Камерного оркестра, где каждый исполнитель выступил как солист и одновременно – как чуткий участник ансамбля, где ни разу не прервалась психологическая линия, сделали малый круг этого «Реквиема» более интересным, чем большой. Однако не следует забывать о кровном родстве маэстро Альтшулера с его оркестром и о том, что Ш. Эдвардс справлялась с махиной незнакомых ей коллективов.

«Военный реквием» Бриттена занимает особое место среди других траурных сочинений. И не только потому, что выходит за рамки традиции. Посвященный жертвам мировых войн, хранящий память о трагических событиях ХХ века, он способен обернуться официальным действом.

Святость военной темы для меня – неоспорима. И все же приветствую то, что публицистическая стихия не вытеснила искусство, что петербургский «Реквием» позволил говорить о себе с позиций творчества.

Надежда Маркарян