«Вечерний Петербург», 16 мая 1996

Выход в свет

В рамках детского пасхального фестиваля в Малом зале Филармонии состоялся концерт учеников Специальной музыкальной школы-лицея и студентов Санкт-Петербургской консерватории класса заслуженной артистки России профессора Елены Владимировны Шишко.

Едва ли не лучшими ее уроками предстают концерты. Причастность к высокой поэзии духа и ясность, графическая четкость музыкальной мысли – вот характерные черты ее пианистического облика. Да и как могло быть иначе? Ведь в творчестве Елены Владимировны – исполнительском и педагогическом – продолжение и развитие русской фортепианной школы, заветов ее учителей: заслуженной артистки РСФСР профессора Н. И. Голубовской, чье имя овеяно легендой, и профессора В. В. Нильсена, талант которого был высоко оценен еще Глазуновым.

Во вступительном слове музыковед Наталья Еремина сказала, что концерт, проходящий под грифом «Мастер и ученики», уникален: дает возможность убедиться в существовании самого ценного в культуре – традиций. Казалось бы, исполнительское искусство должно привлекать нас прежде всего новизной трактовки, и память о прошлом лишь помешает художнику, желающему выразить свое ощущение мира. Однако культурный опыт человечества подсказывает, что никакая новизна невозможна без усвоения достижений минувшего. Любая постройка зиждется на фундаменте. Поэтому традиции пианиста важны для исполнительской школы, как и внимательное отношение к тексту оригинала, что стало отличительной чертой настоящего концерта.

После выступления Елены Шишко, прозвучавшего скорее не как отдельный номер, а как обрамление торжественного выхода учеников, на сцене появилась девятиклассница Юлия Голховская (класс педагога Н. Базановой).

Ее исполнение Венгерской рапсодии Листа стало живым представлением трогательной истории молодой девушки, читающей свой путевой дневник о поездке в чужую южную страну. Столь яркий, почти театральный образ возник, быть может, благодаря характерной пластике пианистки, задерживающей в воздухе плавно взлетающие кисти рук. Чувственная мелодика Листа как будто притягивала и одновременно отпугивала девушку. Конечно же, Юлия Голховская не актерствовала на сцене, но, может быть, визуальная выразительность компенсировала для меня как слушателя неполноту собственно музыкальной разработки текста (вполне нормальную для столь юного возраста).

Затем выступал девятиклассник Елисей Бабанов. Придя два года назад в школу без достаточной технической подготовки, он сразу привлек к себе внимание масштабом и уровнем дарования, что заставляет, по словам Натальи Ереминой, видеть в нем уникальное явление. И действительно, что-то чудесное произошло, когда у рояля оказался несколько скованный юноша и зазвучал Рахманинов. Молодой человек с серьезным взглядом, казалось, никакого отношения к звукам, заполнявшим зал, не имел – так свободно и легко полилась музыка. Радостная и взволнованная публика долго не отпускала Елисея, упросив его сыграть на бис.

Если у Бабанова звучала моцартовская легкость, то игра следующего исполнителя дала пример «сальеризма», в хорошем смысле этого слова. Не стараясь произвести эффект внешними изысками, Екатерина Румянцева, студентка четвертого курса Консерватории, вдумчиво и, что называется, с толком и расстановкой играла этюд и пьесы Скрябина, раскрашивая густыми мазками причудливые контуры, выписанные композитором.

Контрастом к этому выступлению прозвучали Вариации Веберна, представленные студентом первого курса Олегом Беловым. Прозрачная, слегка отстраненная игра пианиста подчеркивала характерную для музыки ХХ века интеллектуальность произведения. Исполнитель попытался донести до слушателя свое удовольствие – словно от решения замысловатого ребуса, напомнившего экспериментальный кинематограф с каким-нибудь пустым городом, странными героями и неестественным цветом.

Закончился концерт Второй сонатой Рахманинова в исполнении Марка Вайнера, прозвучавшей как своеобразный выход из ученичества во «взрослый мир» исполнительского искусства. И не только потому, что сыграл ее студент последнего курса, но и потому, что пианист показал ту степень творческой зрелости, когда интерпретатор, забыв себя, заставляет по-новому вслушаться в известную мелодию и еще раз обнаружить неисчерпаемость мысли гения.

А. Паульс