«Час пик», № 24, 18 февраля 1997

Лепет свидетеля на излете удовольствия

11 февраля, Малый зал

Организм квартета им. Бородина переживает имплантацию новых членов – Рубена Агароняна (первая скрипка) и Игоря Найдина (альт). Лидирует неувядаемый Валентин Берлинский, чья виолончель влечет партнеров просто по-дирижерски. Его и Андрея Абраменкова заслуга – по-прежнему ровный, теплый без тени чувственности звук практически нового коллектива. Квартеты Шостаковича давно уже стали окном в музыкальный ХХ век для ансамблей с классическим репертуаром. Гуманизм этого автора не позволяет ему предъявлять запредельные требования к исполнителям, а те вольны вычитать из нот глубокий подтекст по своему выбору. Бородинцы, как и другие выступавшие на фестивале квартеты, были обречены на «концептуальность». Но свои исполнительские «примечания» они предложили как-то ненавязчиво, по-домашнему. И Третий, и Шестой квартеты дышат очень широко. Разреженность быстрых частей, доходящая в медленных до коварного малонотия, провоцирует воображение «человека из зала». Пока там автор вдохнет, звук за звуком – а у нас уж, глядь, и концепция готова, и образ. Это вот и есть «общественный резонанс». Обманчива такая доступность. И еще более обманчив уют игры бородинцев: самыми убедительными выглядели как раз самые медленные фрагменты. Наполнить пустоватую фактуру трепетом роскошного струнного звука – все равно что угрюмую сталинскую квартиру обжить. Хотелось наслаждаться общением артистов, хотелось забыть про конкретную музыку: играли «музыку вообще». Другое лицо Агаронян, Абраменков, Найдин и Берлинский явили на бис. Элегия и Полька прозвучали буржуазно-вальяжно. Чего стоило соло альта в Польке! Оно – пока лучшее в номинации «Слово со сцены».

12 февраля, Большой зал

Если одним определением – то это была комедия ошибок. Ошибались все: вялый оркестр, дирижер Павел Сорокин, виолончелист и дирижер Мстислав Ростропович. Откровенно провалился Виолончельный концерт Шумана в оркестровке Шостаковича. Очень странно и натянуто выглядели «Песни и пляски смерти» Мусоргского. Их не спасли даже героические усилия Ольги Бородиной – она все же сопрано, а тесситура скорей пристала меццо. Казалось, оркестр звучит не в полную силу и одновременно грубовато, легко побеждая солистку. Даже «Полководец» под сурдинку вышел комично. Подобные «опусы для студии» порождены эрой звукозаписи. В концерте, наверное, невозможно достичь должного напряжения оркестра и одновременно пощадить голос. То же и Концерт Шумана – с той разницей, что оркестр еще менее удачен. «Неправота» Д. Д. как оркестровщика передалась исполнителям: уверенность их не посещала. Вопрос: зачем это было? – касается и Двенадцатой симфонии. Первая часть (12 баллов!) вселила даже опасения. В самом деле, социалистическая революция (такова программа Симфонии) началась предельно мощно. Но затем – вполне в духе посткоммунистической эпохи – затея потерпела неудачу. Остальные части, сыгранные чуть дальше от текста, обнаружили тоску автора и его сложные отношения со своим детищем. Ловишь себя на мысли: хочется верить, что Шостакович относился к сочинениям типа злополучной Двенадцатой симфонии всерьез, но «в обратную сторону». Например, нелепая суета первой части («Революционный Петроград») – а вдруг это плевок в симпатичное лицо пролетариата? Кризис или невольный примитивизм? Может, ностальгия? Примем ее как есть, не путая идеологию и качество музыки и не лишая автора права на творческую неудачу.

15 февраля, Большой зал

Не слишком он большой для брутальной меди Пятой симфонии. Еще меньше – для соло малого барабана. Струнной группе он как раз впору, а морозному дереву великоват. Идеально вроде бы сбалансированная оркестровая оболочка самой классической симфонии разъехалась буквально с первого унисона виолончелей и контрабасов. Мстислав Леопольдович вытаскивал на свет Божий изумительные детали партитуры. В прошлом обозрении я писал о подобном подходе ко Второму скрипичному концерту. Пожалуй, здесь подробностей было многовато: очень «садились» все темпы, а подспудное сопротивление оркестра чувствовалось сильнее. Наиболее удалась финальная «музыка на перерождение интеллигента» с ее ослепительной пустотой. В целом шероховатости оркестровой игры, дисбаланс разных групп помимо воли дирижера окунули меня почти что в процесс написания этой музыки, давая прочувствовать каждый поворот мысли, каждый тупичок музыкальной формы. Странствуя там, я удивлялся, как основательно 30-летний человек, почти мой ровесник, обустроил этот лабиринт. С Девятой симфонией дело обстояло еще интереснее. Очень прихотливая фактура требует гибких темпов, а раскачивать довольно инертный, хоть и старательный оркестр Ростроповичу почти не удавалось. К тому же чувствовалась некая усталость фестивальных марафонцев. В начале быстрых частей они вспоминали, что надо бы держать поживее. Но тут же подробности партитуры заставляли бегунов призадуматься. Рискну заметить, что главная проблема в общении Мстислава Леопольдовича и ЗКР – темпы и оркестровый баланс. Деревянные духовые лучше всех. Струнники... Временами многовато вас числом. Медь (особенно трубы) выпирают грыжею. Очень, знаете ли, неудобно двигаться. Ударные просто слишком заметны.

Поэтому лучше всех прозвучала Праздничная увертюра, на которой оркестр разыгрывался. Дальше следовало явление народу мелких и средних чудес. Но я, как, может быть, и исполнители, чувствую некую чрезмерность происходящего, утомленность солнцем. То, что делает Ростропович, как профессионала увлекает меня все реже, но как слушатель, свидетель по-прежнему наслаждаюсь его изучением. Так что я решил отказаться от оценок. Как вообще можно искусство измерять какими-то баллами. Да никак. К тому же кто я такой, чтобы выдающихся музыкантов оценивать. Да никто.

Борис Филановский