«Санкт-Петербургские ведомости», 23 января 1998

Должен ли оркестр любить дирижера?

Автограф в антракте.

Музыку лучше один раз услышать, чем сто раз увидеть – убеждён этот петербургский маэстро, который не любит делать красивые жесты ни за дирижерским пультом, ни в жизни.

Байки Равиля Мартынова

Даже одно слово из чужого языка может иногда очень выручить: Я убедился в этом на собственном опыте, когда на моем концерте в Филармонии при полном зале произошел жуткий случай. По протекции Госконцерта в Питер приехала японская пианистка. Нам предстояло исполнить концерт Моцарта. На репетиции она играла бегло, не более того. Но вечером с первых же тактов я стал очень нервничать, потому что она превратилась в автомат, который в любой момент мог выйти из строя. Под конец она заиграла в другой тональности и остановилась. Ужас заключался в том, что оркестр в той ситуации не мог ее выручить. И тут я вспомнил японское слово: ХАДЗИМЭКАРА. Так судья в карате подает команду «Схватка начинается сначала».

Японка смотрит на меня безумными глазами: и я говорю ей:

– Хадзимэкара!

И в ответ слышу – по-русски:

– Какой кошмар…

Она заново стала играть финал, и мы дотянули до конца. Но с тех пор, наблюдая по телевизору схватки каратистов, я всегда вздрагиваю, когда слышу это японское слово.

Есть такая старая хохма. У оркестранта спрашивают:

– Что сегодня дирижирует Караян?

– Мы не знаем, что он дирижирует, отвечает музыкант, – но МЫ играем Пятую Бетховена.

В любой шутке есть доля правды. Между дирижёром и оркестром действительно существует порой антагонизм хотя бы потому, что многие сидящие перед ним музыканты мечтали встать за дирижерский пульт. И между собой они шутят насчет того, что самый хороший дирижер тот, которого уже нет в живых. А начинающих они вообще еле терпят. В молодости я работал в Казанском оркестре. Музыканты встретили меня почти враждебно. Но я был тверд и не без труда, но добивался своего, не прощая ни одной мелочи. День первого концерта запомнился тем, что лица перед собой я видел чужие, но играли все – великолепно. Месяца через три-четыре оркестр меня полюбил, хотя на короткой ноге я ни с кем не был. Но я не понимал, почему мне не нравится, что меня любят. В конце сезона случайно мы играли ту же программу, что была в начале. После концерта ко мне выстроилась очередь, все мне улыбались и говорили комплименты. Но я был убит тем, что играли-то они скверно.

Позднее, став стажером Мравинского, я рассказал ему эту историю. Он, чуть улыбнулся и заметил:

– А оркестр и не должен любить дирижера. Он должен его уважать и немного бояться.

К Мравинскому отношение среди профессионалов было разное. Но даже те, кто его не любил, все равно приходили на его концерты. Вышло так, что Евгений Александрович не первым играл 15-ю симфонию Шостаковича. Ее московская премьера не блистала совершенством. В день исполнения симфонии в Ленинградской филармонии среди слушателей был Грикуров, не питавший особых симпатий к Мравинскому. Поздно вечером ему из Москвы позвонил Хайкин, лежавший в больнице с переломом бедра. Он жаждал узнать, как прошло исполнение.

– Ну что тебе сказать, Боря, – заключил Эдуард Петрович, – рентген был точен...

Нравится – не нравится, но Мравинский сделал все, что было в партитуре. А это мало кому по-настоящему удается.

На Мравинском была маска грозного человека, но на самом деле он был беззащитен. Я видел, как перед каждым концертом он нервничал.

– Вы знаете, признался он мне однажды, – я всю жизнь мечтал дирижировать так, чтобы за мной был занавес. Ну хотя бы из тюля, чтобы я не отвлекал слушателей от музыки...

Его аскетизм тоже был объясним. За пультом он боялся своими страстями внести в оркестр хаос, погубить гармонию.

Мне вспоминается, как я впервые пришел к нему домой. В прихожую посмотреть на гостя вышло множество кошек.

– Вы их не боитесь? – спросил он.

– Нет, нет, – сказал я: у меня дома тоже есть кошка.

Но когда я сел на диван, мне стало как-то не по себе. Шесть кошек, никаких там не сибирских, а самых обычных, разбрелись вокруг меня. А одна из них – он звал ее Катькой – вспрыгнула на диван, стала ходить за мной по спинке и принюхиваться. Ощущение было почти мистическое. Мравинский сказал:

– Интересные твари. Всё знают, всё слышат, но ничего не говорят.

Поссорившись с кем-то, он переживал, готовился к примирению. Но бывало и так. Вот он подходит к человеку, чтобы протянуть ему руку. Но вдруг в последний момент словно какая-то буря поднималась в нем. И он довершал разрыв, теперь уже навсегда. Его осуждали. Но проходил год или два, и возникал повод убедиться, что человек, с которым он так поступил, действительно – полное дерьмо. Мне иногда казалось, что чутье у Мравинского было, как у его кошек...

Ну а сам-то я стал дирижером случайно. Родители мои к этой профессии отношения не имели. И все могло сложиться иначе, если бы в детстве я не жил на Петровской Косе. Там делает кольцо 7-й троллейбус и рядом расположен Дом ветеранов сцены. Хорошо помню красивую старушку, которой было тогда лет сто. Я дружил с ее собакой Вислой, немецкой овчаркой, которая позволяла мне кататься на ней верхом. Однажды ехал я со своей бабушкой на «семерке» через Дворцовый мост и на весь троллейбус орал какую-то песню. Бабушка стала меня утихомиривать. А ехавшая с нами старушка из Дома ветеранов сцены за меня заступилась и посоветовала отвести меня в хоровое училище при Капелле. Этот дом через Дворцовую как раз был виден в окно троллейбуса. Меня туда привели. Я сдал экзамены, поступил, чтобы теперь уже каждый день петь с девяти утра. Потом увлекся фортепиано. Уже в консерваторские годы, когда надо было подрабатывать на жизнь, меня пригласили концертмейстером в класс оперно-симфонического дирижирования.

Студенты на первых порах дирижируют не оркестром, а двумя роялями. Но даже и тогда видно, кто из них безнадежен. И, попадая на занятия к таким бездарям, я испытывал неодолимое желание что-то сделать, чтобы они меня не мучили. Короче говоря, им я и обязан тем, что сам встал за дирижерский пульт.

Все большие дирижеры неповторимы даже в сих причудах. Бориса Эммануиловича Хайкина любили и побаивались за острое слово. Однажды на его репетиции киксанул валторнист. Ну, это с кем не бывает. Но вот он срывается второй раз, третий… Хайкин останавливает оркестр и укоризненно смотрит на музыканта. Тот клянется, что вечером все будет в полном порядке.

– Что, всплывет? – иронически уточняет Хайкин. Такие фразы становятся в нашем кругу музыкальным фольклором.

Неподражаем в общении с публикой был Натан Григорьевич Рахлин. Он любил овации. Я был свидетелем такого эпизода. После концерта ему горячо аплодировали, но, когда он стал уходить со сцены, интенсивность хлопков заметно угасла. Тогда, не дойдя до кулисы, маэстро вернулся. Он учил публику аплодировать до конца.

Конечно, не был равнодушен к аплодисментам и Мравинский. Но даже в такие моменты он казался невозмутимым. Встречу с ним я считаю подарком судьбы. И у меня не было повода сожалеть, что я сотворил себе кумира.

Автограф взял
Олег Сердобольский