«Вечерний Петербург», 30 декабря 1998

Грузинские вариации

В серии филармонических вечеров, посвященных юбилею Юрия Темирканова, с двумя концертами выступил знаменитый грузинский дирижер Джансуг Кахидзе.

В былые времена он приезжал в Питер часто и был выделен признанием музыкантов и публики. Его ценил Мравинский: однажды Евгений Александрович не мог отправиться с оркестром, который он возглавлял, в ответственные гастроли по Японии и поручил младшему коллеге дирижировать своими программами. Нынче Кахидзе концертирует у нас после тринадцатилетнего перерыва.

Внешне маэстро не переменился, разве что непривычный для грузина белый цвет волос стал из-за седины еще светлее. Но – тот же острый и чуть насмешливый взгляд, тот же взрывной темперамент.

– Как живется вам, Джансуг Иванович? Каково сейчас грузинской музыке? С ностальгией вспоминаю время, когда мы, ленинградцы, отправлялись в Тбилиси, как в музыкальную Мекку. Поразительные народные напевы, которые знали и пели в Грузии все, доводили нас до радостного исступления. В каждой семье принято было учить детей играть на каком-то инструменте, чаще всего рояле, и проблемы музыки были животрепещущими для каждого дома. Ну а по количеству композиторов на душу населения Тбилиси не знал равных среди городов планеты. В кругу творцов музыки были первоклассные таланты.

– Увы, многое уже в прошлом. Музыка больше не считается престижной профессией, и интерес к профессиональному искусству упал. Ушли из жизни композиторы, задававшие тон в творчестве, а новых равноценных пока нет. Один Гия Канчели славится в мире. Но он, как и многие другие мои друзья, живет на Западе. Я же, хоть постоянно получаю предложения из-за рубежа и часто там выступаю, все же остаюсь в Тбилиси, по-прежнему возглавляю симфонический оркестр и оперный театр, в меру сил содействуя после пережитых Грузией потрясений сохранению ее культуры. Делать это в условиях безденежья очень трудно. Особенно много сложностей с оперой. И все же оптимизма я еще окончательно не утратил!

Первая из привезенных Кахидзе программ включала в себя сочинения Рахманинова. Вторую симфонию мы совсем недавно слышали у Светланова с его оркестром – то было половодье лирического чувства. Удивительно, сколь обширные возможности для несхожих интерпретаций предоставляет классика! У Кахидзе симфония прозвучала строже и жестче, вся проникнутая конфликтностью. И как ни хотелось, шепча «Остановись, мгновенье!», задержать мелодический разлив третьей, медленной части, воля дирижера неуклонно вела оркестр вперед, к очень действенному, энтузиастическому и, как показалось, весьма нынче актуальному жизнеутверждению финала.

Центральным номером второго вечера была симфоническая поэма Рихарда Штрауса «Жизнь героя». Это странное сочинение после обожествлявшего себя Вагнера уже не должно было казаться странным. Героем Штраус изобразил... себя самого – в борениях с непонятливыми критиками, тупыми коллегами, консервативной публикой. Тон самоиронии, который поначалу ощутим в музыкальном повествовании, выдерживается недолго: ощущение величия творимого художественного акта сильнее и оборачивается пафосом, театральным и экстатическим. Такой, как задумал свою поэму автор, представил ее дирижер: юмор вместе с долей скромности как-то незаметно улетучивается, дабы не мешать герою любоваться собой среди возникающих в его воображении изысканных и пышных декораций. Очень трудная из-за изобилия живописных деталей партитура была озвучена темиркановским оркестром с достаточно большой художественной свободой и точным ощущением задаваемых Кахидзе «режиссерских заданий».

Маэстро приготовил нам сюрприз – юное грузинское пианистическое дарование. Впрочем, студентку Тбилисской консерватории Нату Цверели кое-кто в Питере уже знал: на проведенном год назад в консерваторском музыкальном училище международном конкурсе имени Юдиной она удостоилась первой премии. Перед большой же публикой нынче предстала впервые. Похожая на прелестных девушек с картин Ладо Гудиашвили, она и обликом, и игрой символизирует естественность, искренность и целомудренную женственность. Эти свойства пианистки редкостным образом гармонировали с аристократизмом музыки Второго фортепианного концерта Шопена. В исполнении Третьего концерта Рахманинова проникновенной простотой впечатляли лирические эпизоды, ну а размах, звуковая мощь, для этого опуса необходимые, надо думать, со временем у Наты появятся.

Михаил Бялик