«Культура», 6 июня 1999

Десятников попадает в десятку

Вечер в Малом зале Санкт-Петербургской филармонии

В Малом зале филармонии состоялся авторский вечер питерского композитора Леонида Десятникова, организованный антрепризой Московского союза музыкантов с привлечением местных исполнительских сил – оркестра «Санкт-Петербург Камерата», Камерного мужского хора под управлением Юлии Хуторецкой, фольклорного ансамбля и питерских солистов. Украшением программы стало участие в ней актрисы БДТ Светланы Крючковой. Довольно интересно проявил себя в дирижерской ипостаси и московский пианист Алексей Гориболь, музыкальный руководитель программы.

Два отделения концерта составили соответственно два крупных сочинения для смешанных инструментально-хоровых составов – «Дар» на стихи Гаврилы Державина, относительно раннее сочинение (1981), переделанное автором из вокального цикла в кантату и впервые исполненное в новой хоровой редакции (1997), и «Пинежское сказание о дуэли и смерти Пушкина», кантата для ансамбля солистов, камерного оркестра и чтеца на народный текст в обработке Бориса Шергина.

Те, кто внимательно следил за творчеством Десятникова на протяжении прошедших двух десятков лет, единодушно сходятся во мнении, что «Дар» – одно из лучших его сочинений. С этим утверждением соглашается и сам автор – с некоторой долей грусти в голосе. А все потому, что Десятников относится к тому типу художников, которые по психофизическому складу невероятно ранимы, хрупки и склонны к рефлексии. Однако переживания эти подчас чрезмерны: Десятников, бесспорно, давно нашел свою жанровую и стилистическую нишу и успел основательно ее обжить. Его лучшие камерные сочинения отличает яркость исходного материала и изысканность его обработки, культ детали и прихотливая изменчивость эмоциональных состояний. Десятников – типичный представитель так называемого «третьего направления»: его музыка балансирует на грани академического и популярного жанров, что обеспечивает ей слушательский успех не только в сугубо музыкальных кругах двух столиц.

Свободное оперирование культурными кодами и знаками выражает эстетическую позицию автора: «Все, что было до меня, – мое». Такая тотальная погруженность производимых им художественных текстов в разнообразные культурные контексты, оживляющая дремлющую в слушательском сознании «память культуры», рождает обширное поле стилевых аллюзий. Так, активные хоровые зачины в первом номере «Дара» – «Сафо» – явно апеллируют к образному строю петровских кантов. Ясно читаемые романтические коннотации второго номера – «Потопление» («Из-за облак месяц красный...»), полного тревожных предчувствий и волнения, – отсылают к образному ряду «Лесного царя» Шуберта. Третий хор – пастораль «Скромность» – обращает к стилизованному классицизму XVIII века, украшенному завитками рококо. А центральный номер – «Дар» («Вот, – сказал мне Аполлон, - я даю тебе ту лиру...») – самым неожиданным образом вдруг переключает в бодряческий энтузиазм эстрадных песен 60-х, остроумно спародированных Десятниковым. Стилистика свиридовского «Время, вперед!» парадоксальным образом перебивается арфовыми переборами, тут же вызывая иной аллюзийный ряд – античной аполлонической лиры в классицистской интерпретации балетных преамбул «Спящей» у Чайковского. Комический эффект бесконечно крутящихся повторов слов в конце строки достигает цели: автор благополучно уворачивается от натиска ложного пафоса, таящегося в державинском тексте. Однако уберечься от пронзительного лиризма и меланхолии, то и дело прорывающихся в его собственной авторской интонации, Десятникову не удается – и скорбное державинское «На кончину великой княгини Ольги Павловны», и резюмирующая философичность «Реки времен» возвращают к подлинному Десятникову, уставшему рядиться в чужие одежки. «Пинежское сказание» с нарочито простонародной «окающей» речью, «поданной» Светланой Крючковой, с ритуальными плачами и переключениями с фольклорных подражаний на жестокий городской романс в целом показалось более объективированно отстраненным, холодноватым сочинением, чем пылко искренний «Дар». В «Сказании» автора явно забавляла открывшаяся возможность демифологизировать музыкальными средствами сказочный образ Поэта – гонителя зла и чуть ли не народного святого. Однако смешливость автора и склонность к легкому ерничеству очень скоро развенчивают сами себя: звучно-красивый голос Крючковой-сказительницы, «взаправду» исполненный боли и сожаления о безвременной смерти Пушкина, трогательные шергинские присказки – «Расти, расти, елочка, без ветру, //Живи, живи, Расеюшка, без меня...», – сравнения Пушкина с речкой, а Дантеса – с «голубой ящерицей» очень скоро переакцентируют музыкальный ряд Кантаты, переводя его в плоскость взволнованно-личного рассказа о произошедшей трагедии, не допускающего в заданных условиях и тени иронии. Прорыв к подлинности трагизма, к трогательной жалостливости народного сказа происходит в противоборстве текста и музыки (что для Десятникова весьма характерно). В результате синтезируется некий «третий смысл», рожденный почти что помимо воли автора, – преломленный сквозь призму народного сознания и прошедший сквозь горнило авторской музыкальной интерпретации. «Остранения» образа Пушкина не получилось – и это, пожалуй, к лучшему.

Прошедший авторский концерт обнаружил, сколь высок градус общественного интереса к личности и музыке Десятникова. Что на фоне всеобщего безразличия к явлениям современного композиторского творчества красноречиво свидетельствует о том, что его художественные поиски попадают, что называется, «в десятку». Удовлетворяя определенный слой слушательских ожиданий – тех, что взыскуют не переусложненно андерграундной интеллектуальной пищи эзотерического состава, но некоего ее облегченного суррогата. Изящная игра со смыслами, немного искренности и чувствительности, приправленных толикой иронии и крупной солью скепсиса, настоянных на основных законах масскультуры – увлекательности, занимательности, необязательности, – полученное блюдо нравится многим.

Гюляра Садых-Заде
Санкт-Петербург