Самойлов Давид Самуилович – поэт.

«С младенчества я был прозван Дезиком, а поскольку с таким именем не бывает генералов, президентов и великих путешественников, а бывают только скрипачи, вундеркинды и поэты, я избрал последнее, как не требующее труда и больших знаний…» – так с иронией описывал Давид Самойлов свой путь к творчеству. О первых стихах, сочиненных в раннем детстве, в 6 лет, впрочем, вспоминал с более серьезной интонацией, говоря, что они появились «из вдруг почувствованного протекания времени», и добавляя, что во взрослом возрасте стихи также берутся именно из этого чувства.

В 1938-м Давид Самойлов поступил в Институт философии, литературы и искусства, собирался специализироваться на французской литературе, параллельно посещал семинар Ильи Сельвинского при Гослитиздате. О том периоде он писал лаконично:

«Мне повезло в товарищах и учителях. Друзьями моей поэтической юности были Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Глазков, Сергей Наровчатов, Борис Слуцкий. Учителями нашими –  Тихонов, Сельвинский, Асеев, Луговской, Антокольский. Видел Пастернака. Встречался с Ахматовой и Заболоцким. Не раз беседовал с Мартыновым и Тарковским. Дружил с Марией Петровых. Поэтическая школа была строгая».

Уже в 1941-м первые стихи Давида Кауфмана (такова настоящая фамилия поэта) – «Охоту на мамонта» печатает журнал «Октябрь»:

«…Я спал на вокзале.
Тяжелый мамонт,
Последний,
шел по болотам Сибири.
И камень стоял. И реки упрямо
В звонкие
берега
били».

Но основные публикации ждали его уже в послевоенные годы.

Война для Самойлова, как и для многих его сверстников, стала ключевым событием – и жизни, и поэзии. По признанию сына в быту поэт вспоминал о фронтовых годах редко и с неохотой. Но в стихах военная тема будет появляться вновь и вновь, а чеканная формулировка «Сороковые, роковые, свинцовые, пороховые...» станет хрестоматийной.

Ранения, госпитали, награды и медали – когда война окончится, Самойлов будет долго писать «в стол», ожидая, что впечатления отстоятся. Зарабатывал переводами и сценариями. Первые зрелые его публикации появятся лишь в конце «сороковых-роковых». А первая книга – «Ближние страны» – только в 1958-м, небольшим тиражом. Однако стихи его всегда вызывали интерес в литературных кругах, в том числе среди старших именитых современников, а известность поэта постепенно всё больше выходила из «цехового круга». Сборники «Второй перевал» (1962), «Дни» (1970), «Волна и камень» (1974), «Весть» (1978), «Залив» (1981), «Голоса за холмами» (1985) раскупали моментально, а строки заучивали наизусть.

Его лирический герой блуждал по разным историческим эпохам, выбирая в компаньоны персонажей из современников Ивана Грозного или Петра Первого, а то и вовсе польского скульптора ХVI века Витома Сквоша («Последние каникулы») или Вольфганга Амадея Моцарта, возвращающегося с пирушки («Дуэт для скрипки и альта»). В стихах его часто возникали пушкинские сюжеты, а сам Давид Самуилович называл себя «последним поэтом пушкинской плеяды». И речь здесь шла не о стилизации, уходе от современности в ушедший XIX век, а о намеренном отказе от внешнего новаторства, стремлении к классической ясности слога и интонации:

«Люблю обычные слова,
Как неизведанные страны.
Они понятны лишь сперва,
Потом значенья их туманны.
Их протирают, как стекло,
И в этом наше ремесло».

«Он [отец] стремился гармонизировать и себя, и окружающий мир. В стихах ему гармония давалась, в жизни не всегда – и с годами всё хуже», – скажет в одном из интервью сын поэта.

С годами в жизни Самойлова действительно накапливались проблемы – со здоровьем, с алкоголем, которым он злоупотреблял… С 1976-го Давид Самуилович поселился в Пярну. За пределы Эстонии выезжал нечасто, по делам. И всё же периодически выступал на литературных вечерах по разным поводам и разным городам.

Именно в этот поздний период и состоялось единственное его выступление в Большом зале Ленинградской филармонии: 2 февраля 1988 года Самойлов принял участие в благотворительном вечере, соединившем поэзию (стихи XX века читали Алла Демидова, Валерий Ивченко, Михаил Козаков, Сергей Юрский и другие), музыку и живопись – одновременно здесь прошла выставка картин из собрания знаменитого коллекционера Соломона Шустера. В поэтическом блоке звучали Ахматова, Берггольц, Маяковский, Цветаева, Пастернак, Мандельштам. Из современников – только Бродский (это было еще до публикации первого официального сборника поэта-эмигранта!), Кушнер (он читал сам) и Давид Самойлов. Об этом «соседстве» с гениями ушедшей эпохи сам поэт в 1966-м, в год ухода Анны Ахматовой, писал с горькой интонацией:

«Вот и всё. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.
Тянем, тянем слово залежалое,
Говорим и вяло и темно.
Как нас чествуют и как нас жалуют!
Нету их. И всё разрешено».

На литературном вечере, посвященном Борису Пастернаку, в Таллине в феврале 1990 года он тоже, вероятно, говорил о величии ушедших. Выйдя со сцены за кулисы Давид Самойлов почувствовал себя плохо, последними его словами были: «Все хорошо, все в порядке».

О. Р.