Козаков Михаил Михайлович – актер, режиссер, литератор.

Михаил Козаков был из тех актеров счастливой судьбы, которые «проснулись знаменитыми» буквально после первой роли. В 1952-м, студентом последнего курса Школы-студии МХАТ он снялся в фильме Михаила Ромма «Убийство на улице Данте», и в красавца-предателя Шарля Тибо-Козакова не только тут же влюбилась вся женская половина страны, его заметили кинорежиссеры… В дальнейшей фильмографии артиста будет немало «обаятельных злодеев» – Педро Зурита в «Человеке-амфибии», Сильвио в «Выстреле», будет и «старый солдат, не знающий слов любви» – полковник Чесней из фильма «Здравствуйте, я ваша тетя», виконт де Розальба в «Соломенной шляпке», Воланд в «Роковых яйцах» и многие другие. Будут и собственные фильмы Козакова – «Безымянная звезда», где он сыграл циничного Грина, разобранные на цитаты «Покровские ворота», «Визит дамы», множество телевизионных работ, которые он как-то успевал снимать в перерывах между многочисленными спектаклями.

Театральная карьера артиста тоже сложилась сразу, сходу, с «высокой ноты»: в 22 года Михаилу дали роль Гамлета в спектакле режиссера Николая Охлопкова. В трагедии и комедии Шекспира его будут приглашать и позднее: в фильме, снятом Козаковым к собственному 70-летию – «Играем Шекспира» – он вспоминал о ролях Полония в «Ленкоме», Тени отца Гамлета в постановке знаменитого Петера Штайна, Антифола в телефильме «Комедия ошибок», Шейлока в «Венецианском купце», о короле Лире в Театре Моссовета. Труппы артист менял часто. В 1956–1959 служил в Театре имени Маяковского, затем до 1970-го – в «Современнике», в 1971/1972 – во МХАТе, в 1972–1981 – в Театре на Малой Бронной, с 1986-го – в Театре имени Ленинского комсомола. В 1991-м, перебравшись в Тель-Авив, основал собственный Камерный театр. Вернувшись в Россию в 1996-м, создал «Русскую антрепризу Михаила Козакова», но в итоге признался, что разочаровался в идее антреприз, как, впрочем, не жаловал и репертуарные театры XXI века. Неизменной постоянной любовью и отдушиной оставались стихи – литературные программы Михаил Козаков представлял перед публикой с юности и до последних лет жизни, называя поэзию «своим кислородом» и признаваясь, что со временем даже «думать стал строками из любимых стихов». Со многими из тех, кого читал, Михаил Михайлович был знаком лично.

Литература и литераторы окружали его с рождения. Сын писателя Михаила Эммануиловича Козакова и редактора «Издательства писателей в Ленинграде» Зои Александровны Никитиной (урождённой Гацкевич), он провел детство в так называемой «писательской надстройке» дома на канале Грибоедова, 7 (до революции, к слову, принадлежавшему ведомству Придворного, ныне Филармонического оркестра). Соседями и гостями дома Козаковых были известные писатели, литературоведы, драматурги. В замечательной книге «Рисунки на песке» Михаил Михайлович, сам щедро наделенный литературным даром, вспоминает их как «дядю Женю» – Шварца, дядю Мишу – Зощенко, дядю Толю – Мариенгофа, дядю Ираклия – Андроникова. Один из соседей и друзей родителей – «дядя Боря» – Борис Михайлович Эйхенбаум приохотил маленького Козакова к музыке: по его настоянию мама покупала для сына все шесть (!) абонементов Большого зала филармонии.

Воспоминаниям об этих концертах артист уделил немало строк, которые хочется процитировать:

«В Большом зале филармонии я слышал Льва Оборина, Эмиля Гилельса, Генриха Нейгауза и многих других выдающихся исполнителей того времени. […] В концертном сезоне 1945 года я впервые услышал и увидел Святослава Рихтера. Сколько ему было тогда? 28 лет. Всего 28! А слава его уже гремела. […] И вот на сцене белоколонного нашего зала появилась длинная тонкая фигура молодого рыжеватого Рихтера. Я не помню, что именно он играл в тот вечер, я был мальчишкой-школьником, но хорошо помню ощущение какого-то подъема, охватившее меня в тот вечер. Эта необыкновенность случившегося в нашем филармоническом зале в далеком 45 году, повторялась со мной всегда на протяжении полувека, когда мне приходилось слушать этого гениального пианиста… Никогда мне не забыть тогдашнюю публику нашей филармонии. «Постоянный слушатель» – почетный титул. В фойе – ощущение праздника, весьма торжественно и церемонно. Мелькают седые головы, блестят пенсне. Дамы в вечерних туалетах. Не все, конечно, но в основном. Но уж точно не в спортивной одежде и не в каждодневном. В гардеробе меняют обувь, дамы надевают туфли на каблуках, мужчины оставляют галоши. Все при галстуках. […] У многих на коленях партитуры произведений, которые будут сегодня исполнены. У других – нет. Почему? Эти знают наизусть, зачем им? И все это великолепие в послеблокадном, полумертвом, еще только начинающем оправляться после бомбежек городе. Еще не отменена карточная система и весь этот бомонд живет практически впроголодь… Но Питер есть Питер. Постоянный слушатель – чин. Музыка – молитва. Мравинский – бог. Зандерлинг – полубог...»

Увлеченным меломаном, посетителем концертов и близким другом многих музыкантов Козаков оставался всегда. А в книге вспоминал и «внемузыкальные» филармонические события, свидетелем которых был в послевоенные годы: единственное выступление в Большом зале Анны Ахматовой, которую публика по его словам встречала стоя, вечер к 50-летию МХАТА, когда «сама Ольга Книппер-Чехова на сцене филармонии играла сцены из «Вишневого сада», Ершов с Еланской играли отрывок из «Воскресения», а Борис Ливанов показывал своего Ноздрева…».

Предполагал ли тогда, в 1948-м, 14-летний подросток-Козаков, что сам впервые выйдет на сцену «нашего белоколонного зала» именно в творческом вечере артистов МХАТа, правда, уже другого поколения. В 1972 году, во время краткой службы в этой труппе, он дебютировал в ленинградской филармонии рассказом Чехова «За завтраком».

В следующий раз имя Михаила Козакова появилось в филармонической афише в начале 1988 года на примечательном концерте. Город еще назывался Ленинградом, до падения советской власти оставалось три года. Но дыхание новой эпохи уже ощущалось, в том числе под сводами Большого зала. 2 февраля 1988-го здесь состоялся благотворительный вечер, подготовленный писателем Яковом Гординым, режиссером Львом Додиным, музыковедом, художественным руководителем филармонии Виталием Фоминым и художником Виктором Кундышевым. Участниками концерта были петербургские музыканты, в том числе Павел Егоров, Леонид Горохов, квартет имени Танеева, поэты Александр Кушнер и Давид Самойлов, артисты Алла Демидова, Валерий Ивченко, Сергей Юрский и Михаил Козаков. А в афише этого вечера впервые появилась фамилия «Бродский». Ни одной книги поэта в СССР издано еще не было! Но со сцены Ленинградской филармонии его стихи уже зазвучали!

С Иосифом Бродским Михаил Козаков познакомился сначала заочно – через тексты, которые «ходили в самиздате». Потом лично, в 1972-м, через общих знакомых:

«Теперь вообразите картину. Скромная квартирка, сижу я, сидит Бродский, которого я вижу в первый раз, рыжий, крупный молодой человек... и воет гениальные стихи, сегодня входящие во все хрестоматии русской поэзии ХХ века. И уже тогда было ясно: это классика. То чтение на меня произвело сокрушающее впечатление. Одно дело – тот же Пастернак или Тарковский, с которым я дружил еще с пятидесятого года, – люди совсем другого поколения, другого времени. А здесь – парень младше меня на шесть лет, ничем особым не примечательный, но я своим глазам и ушам не верю. За весь вечер я, по-моему, не произнес ни слова. Не реагировал на все его подколки, понимая, что он гений, а я для него лишь бывший красавчик из “Убийства на улице Данте” …»

Но знакомство продолжилось. После вынужденной эмиграции поэта Михаил Козаков, приезжая в Ленинград, всегда навещал родителей Иосифа Бродского, иногда по их просьбе «читая для них стихи как Иосинька». В 1994-м записал первую пластинку со стихами Бродского, передал поэту и получил ответ:

«Он поблагодарил меня в своей манере – велел передать привет и еще: «Пусть читает мои стихи помедленнее, иначе я ему его пластинку на голову надену».

Позднее Козаков признается: надо было действительно читать помедленнее…

Бродский, которого Михаил Михайлович называл «последним русским поэтом» и поражался, «как можно писать после него», неизменно звучал во всех филармонических вечерах артиста в Большом зале Петербургской филармонии в XXI веке. И в монографических – «Концерте для голоса и саксофона по произведениям Иосифа Бродского» (совместно с Игорем Бутманом, 2001 и 2004), «Вечере с Бродским» (2006), и в сборной программе «От Пушкина до Бродского» (2003, 2005, 2007). С ней Козаков много ездил по стране, почти никогда не повторяя список стихов – между точкой «А» и точкой «Б», между Пушкиным и Бродским, могли «под настроение» появляться Лермонтов, Тютчев, Фет, Заболоцкий, Пастернак, Блок, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Самойлов… В Большом зале Петербургской филармонии в этой программе в 2005 году звучали также и фрагменты из книги Козакова «Третий звонок». К ней артист, впрочем, тоже предпослал эпиграф из Бродского:

«Что сказать мне о жизни?
Что оказалась длинной…»

Михаила Козакова не стало в апреле 2011-го. В феврале 2012 года в Малом зале имени Глинки прошел концерт с пометкой: «Светлой памяти актера и режиссера Михаила Козакова посвящают своё выступление его друзья Владимир Рябов и Владимир Виардо». Между пьесами Моцарта, Шопена, Листа, Брамса в исполнении двух пианистов звучал голос Козакова – записи стихов Пастернака и, конечно, Бродского.

О. Р.