«Санкт-Петербургские ведомости», 25 января 2002

Актриса пауз

Сегодня Алла Демидова читает стихи в Большом зале Филармонии

В последний раз Демидова приезжала в Петербург в апреле со своей программой «От Пушкина до Бродского». Начинала с пушкинской «Осени», потом – «Бесы». На Пушкина зрители не реагировали никак, но чем ближе в своей антологии она подбиралась к веку двадцатому, тем внимательнее, затаеннее становился зал. Первые аплодисменты раздались после Гиппиус. Северянин, Саша Черный, Блок. И «великая четверка». Мандельштам, Цветаева, Пастернак, Ахматова... Она закончила фрагментом «Реквиема», и потом зазвучала музыка. Долго-долго длилась пауза: актриса зажгла свечу, слушала музыку, потом свеча погасла, и музыка угасла вместе с ней. Многие зрители плакали. Она простояла у микрофона час сорок – прямая спина, гордо поднятая голова. Никто не догадался, что накануне отъезда из Москвы Демидова сломала ногу, и любое движение отзывалось в ней невыносимой болью.

– Алла Сергеевна, вы признавались, что часто боретесь со зрительным залом. А бывает так, что зал вас совсем не принимает?

– Бывает, особенно когда зал специальный, «ведческий». «Веды» всегда все знают и имеют собственное представление, о Пушкине, например. Мое мнение их не интересует. Им надо, чтобы я читала стихи. А когда тебя не принимают, то это как в любви. Тут уж хоть наголову встань – он все равно тебя не полюбит. Так и со зрительным залом.

– Зрители затихают, когда вы читаете стихи, но как только приступаете к комментариям – начинают чихать и дышать.

– Вы знаете, Оля, если просто читать стихи – они устанут, они на пятом заснут, ритм укачивает. Публика не понимает, что стихи – это более серьезная материя, чем, предположим, даже серьезная современная музыка. Во всяком случае у меня никогда не было так, чтобы я вышла, и сразу зал был мой. Ни в роли, ни в концертах. И вообще, самое большое для меня счастье – это когда спектакль заканчивается.

– А когда начинается – вы боитесь?

– Да, когда начинаются репетиции, это всегда чья-то чужая воля, не моя. Я никогда сама никуда не лезу. Кто-то меня заставляет что-то делать. Оторваться от теплого места и идти в заведомую боль, болезнь, энергетические выбросы – я же не мазохист.

– А светло и легко никакой спектакль не получается?

– У меня – нет. Пожалуй, только «Пиковая дама» у Колобова в «Новой опере». Колобов гениальный человек. Одно наслаждение с ним работать. Он поддерживает, он тебя не разрушает, а несет впереди себя.

– И раньше тоже было сложно?

– Всегда. Потому что, знаете, самое легкое – это «я в предлагаемых обстоятельствах». 80 процентов, если не больше, актеров играют так. А я никогда не играю себя, поэтому надо придумывать образ, потом в него войти, передать его зрителю какими-то другими средствами при помощи навыков, которые ты наработал.

Это в молодости было легко входить в работу, потому что ты прыгаешь – и главное плыть. А опыт – это ужасно. С одной стороны, ты ближе к результату, а с другой – понимаешь, что перед тобой – безбрежное море. И ты никогда не достигнешь того берега, которого хочешь. Ни-ког-да! Даже если ты один на сцене. Поэтому ты понимаешь, что тебе плыть, и плыть, и плыть. Оторваться от привычного, от любимых книг, от кошек и собак, от цветов, от дачи. И заниматься чем-то, чем заниматься ужасно не хочется...

– То есть получается, что вы всю жизнь занимаетесь не своим делом?

– Наверное, так.

– Иными словами, вы всю жизнь себя насилуете.

– Нет, насиловать – это слишком сильно сказано. Но я не знаю ни одного актера, мною любимого, который бы играл, что называется, в кайф. Играют в кайф и себя на сцене любят актрисы, которые не актрисы. Они гримируются, плачут крокодиловыми слезами, они так довольны своей игрой. Иннокентий Михайлович Смоктуновский говорил: «Алла, актеры не понимают, какой это молох. 99 процентов не понимают». Он-то понимал. Я теперь тоже понимаю.

– Может быть, не понимать – легче?

– Не знаю, может быть, работать в труппе легче, но, с другой стороны, у нас уже вкус изощренный, он испорчен хорошими фильмами и спектаклями. Я имею в виду какую-то элиту, для которой искусство и существует. Вкус на шедевры уже есть. Поэтому тем, что мы с огромным удовольствием ели в 1960-е, 1970-е, сейчас голод не утолить. Сейчас нужно что-то более высокое, тонкое, рафинированное. А это очень трудно, это могут только единицы. Собрать таких единиц в одной компании практически нереально. Поэтому в одном спектакле вы можете увидеть одну-две хорошие актерские работы. А на самом деле их нет. Но спектакль выглядит нормально: актеры играют, музыка звучит...

– Те два актера, о которых вы говорите, играют для двух зрителей, остальные 98 процентов ходят на антрепризу и вполне довольны.

– И слава богу. Сказать честно, меня не интересует, что происходит в антрепризах, – ни как зрителя, ни как участника.

– А вас приглашали в антрепризы?

– Приглашали, конечно. Почему не приглашать, у меня есть имя, у меня есть опыт, я могу сыграть какую-нибудь западную пьесу запросто, как семечки. Выучить текст и играть, сидя в кресле, покуривая или попивая кофеек. Я очень умно могу складывать эти фразы и даже что-то могу выдать эмоционально...

– Но вы никогда не искали легких путей.

– Так уж судьба сложилась. Просто мне нравится театр, который воспринимается не словами и даже не глазами, а по каким-то другим каналам.

– Даже когда вы держите паузу, кажется, что идет обмен энергией.

– Кстати, в паузах мне легче всего существовать. Я знаю, что так я больше даю зрителям. Я актриса пауз. Была б моя воля, я бы просто села, как перед началом концерта, в кресло и держала паузу.

Ольга Тумасова