«Невское время», 4 июня 2003

Площадь искусств

Олимпиец за пультом

Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения выдающегося российского дирижера Евгения Мравинского.

Еще при жизни его называли «великим», благоговейно помещая имя нашего петербургского земляка в один ряд с теми дирижерами, кто прочно обосновался на музыкальном Олимпе: Караяном, Тосканини, Фуртвенглером, Вальтером. С рождения будущий маэстро был окружен миром звуков. И этому миру он посвятил свою долгую и прекрасную жизнь.

Высокий, подтянутый, утонченно-рафинированный кавалер – таким, наверное, Мравинский являлся в качестве солиста миманса в родном для него театре, получившем позже имя Кировского. После окончания Ленинградской консерватории он начал свою творческую карьеру как театральный дирижер. В 1937 году (!) он дирижирует в Ленинградской филармонии премьерой ныне знаменитой Пятой симфонии Шостаковича. Это был поворотный момент, связавший вместе судьбу двух гениев в один союз. Мравинский «слышал» в фанфарной поступи симфонической меди Шостаковича отнюдь не «Марш энтузиастов», но тяжелое бремя эпохи, названной потом «сталинской». Позже Дмитрий Дмитриевич доверял Евгению Александровичу первое исполнение своих самых концептуальных сочинений.

Победа на I Всесоюзном конкурсе дирижеров в 1938 году приводит Мравинского на пост главного дирижера оркестра Ленинградской филармонии. Полвека они жили и творили вместе, бок о бок -дирижер и его оркестр. Стали неразделимым целым. Мравинский разрешал оркестру выступать без него, но сам никогда и ни при каких условиях не выступал с оркестрами других стран. О характере главного дирижера ходило немало слухов и легенд. Например, когда музыканты оркестра начали целыми группами эмигрировать на запад, то Мравинского вызвали «на ковер», в обком КПСС. Там поинтересовались, мол, почему это от вас, уважаемый Евгений Александрович, бегут люди? Ответ маэстро был мгновенным: «Это они от вас бегут, а не от меня!»

Каждый его концерт – и дома, и за рубежом – становился событием. Заграничные гастроли оркестра Мравинского оборачивались триумфом советской музыкальной культуры повсюду: от Японии до США. Но с особым нетерпением ждали, когда маэстро встанет за пульт в родном Большом зале. От его фигуры слушатели получали почти эстетическое удовольствие: Мравинский всегда был скуп на мимику и жесты, но каждое движение маэстро как бы продолжалось в нюансировке интонаций разных инструментальных групп оркестра. Помню, как от одного поворота головы, от одного взлета чуть изогнутой, будто чуть удивленной брови менялся ритм и громкость звучания самых сложных симфонических партитур. Главное удовольствие получали те меломаны, которые располагались во время концертов Мравинского на хорах Большого зала – как раз напротив дирижера. Они-то видели лицо олимпийца, напрямую беседующего со Всевышним с помощью музыки.

Потом, когда концерт заканчивался, вспыхивала овация. Мравинского вызывали, как правило, не один раз. Вот уже и концертмейстер отпустил оркестр со сцены. И тут вдруг... совсем из-за другой кулисы появлялся в гордом одиночестве маэстро. Он останавливался где-то на середине сцены, посреди пустых стульев, и отточенным широким жестом правой руки обводил вокруг себя, призывая публику вообразить присутствие оркестра. Овация вспыхивала еще более неистово. А Мравинский на секунду замирал, будто всматриваясь в лица тех, кому он в этот вечер дарил радостные и возвышенные эмоции. Рука его завершала жест благодарности в районе сердца.

Сколько раз довелось быть свидетелем подобной мизансцены, столько раз охватывало чувство благоговейного восхищения ее простотой и естественностью. В этом был весь Мравинский – человек, хранивший достоинство мира звуков и открывавший его тысячам людей в трагически противоречивой красоте.

Сергей Ильченко